— Чтобы ты осознала, сколь бессмысленным будет сопротивление нам. Ну, проберётся кто-то сюда, разграбит наши запасы — мы построим новый кормозавод и завезём на него новое сырьё. Таковы твои реалии: безуспешность и безысходность. И раз уж я к тебе пришёл — потому что дал обещание своей Орсолье — тебе придётся со мной мирно сосуществовать. Можешь приступать к принятию своей участи, можешь для начала закатить истерику.
Истерить Эс-тридцать вовсе не собиралась. Рогатый был прав — она вдруг поймала себя на мысли, что он прав, если не во всём, то очень во многом, но так, наверное, было потому, что Рогатый жил уже много веков и имел возможность как следует изучить устройство мира — смирение было для Эс лучшим выходом.
Глядя на свою сохраняющую спокойствие — не отчаянно сдерживая внутри штормящие эмоции, но спокойную искренне — спутницу, Рогатый удовлетворённо улыбался. Вот она, его Орсолья, наивная и невинная, но принимающая мир таким, каков он есть, осознающая себя и понимающая, что маленькая пружинка может вывести механизм из строя лишь до тех пор, пока её не заменят на новую. В их мире эти замены осуществлялись до того молниеносно, что не всегда удавалось отследить. Эс-тридцать уже не могла ничего сделать — она давно была вне механизма. Просто эта заржавевшая и погнутая пружинка была памятна и дорога Рогатому, и пока он был не готов с ней расстаться.
— Мы работаем, — продолжил он свой рассказ, кое-как оторвавшись от Орсольи, — над их духовным ростом и развитием, над самосознанием. При этом подавляем агрессию. Они идеальны! — Если у него и была мечта, то она воплотилась в этом Замке и его обитателях. Когда, резко втянув в себя воздух, монстр опустил венчанную рогами голову, Эс-тридцать заметила недобрый безумный блеск в его глазах. Казалось, он вот-вот бросится на неё. Но Рогатый стоял на месте, потом вдруг рванул вперёд так, что Эс пришлось бежать, чтобы успеть за ним, продолжая говорить. — Когда они созревают, мы даём бал, торжествуем, что плодам нашего труда удалось не пропасть, а после забираем с собой на Тучи, где хозяин наконец может вкусить выращенную душу.
— Хозяин? — удивилась Эс-тридцать. От бега её голос стал хрипловатым и тихим, слова еле слышно вырывались на выдохе, и это было очень похоже на манеру говорить Рогатого.
Они шагнули в пышную оранжерею. От тяжёлого аромата сырой земли и мясистых листьев закружилась голова. Эс-тридцать мутило от влажности и удушливого запаха, но отстать от Рогатого она не решилась — монстр и не думал сбавлять темп, он резво обогнул круглый фонтан, мерно журчащий, с кувшинками на водной глади, и продолжил шагать вперёд. Эс-тридцать, спотыкаясь, бежала за ним.
Само это место и присутствие в нём Орсольи — павшей и забывшей себя — жутко нервировало чёрта: он желал получить её, вернуть себе, и это невыполненное желание ввергало Рогатого едва ли не в ярость.
— Хозяин, — повторило чудовище. — Если ты покупаешь что-то, ты ведь становишься этому чему-то хозяином?
Он был — снова — прав. В затуманенном разуме Эс-тридцать на мгновение возникло желание хоть раз оказаться правой в споре с Рогатым. Только спорить с ним не выходило — один аргумент монстра разом отметал все доводы, которые могла бы привести девушка.
Да и что толку было спорить с ним? Зачем ей вытаскивать отсюда этих детей? Затем, быть может, что Рогатый взывал к глубинам души Эс-тридцать, веля ей поступать правильно, не задумываясь о себе? Но будет ли правильно увести их в Реалию? Она грязна и уродлива, она не принимает, не любит тех, кто хоть на миллиметр отошёл от лекала. Ей было тяжко жить там — о ней никто не хотел заботиться! Нет, Реалии не нужны эти дети! Они никому не нужны...
Орсолья отмела вздорную мысль и поспешила за чёртом.
Тем временем Рогатый пересёк оранжерею и распахнул створки простой стеклянной двери. Она вела на улицу, внутрь ввалился прохладный чистый воздух, и Эс-тридцать сразу стало легче дышать, хотя в ушах всё ещё шумело, а мысли плавали в удушливом тумане. Она подумала даже о том, чтобы поблагодарить Рогатого, но не успела: монстр впился когтистыми пальцами в её руку и выволок на улицу. Эта боль окончательно отрезвила девушку.
Ноги тут же окунулись в нечто склизкое и холодное. Опустив взгляд, Эс-тридцать увидела Тучу.
Поднимались они быстро и с такой же скоростью удалялись от Замка. Эс-тридцать в этот раз чувствовала, что перемещается в пространстве, но это ощущение было каким-то странным, неправильным: не было ветра, бьющего в лицо, не было изменения центра тяжести, ни намёка на потерю равновесия. Лишь по частой вибрации под ногами и шарящему по снежной пустыне в поисках одному ему видимых ориентиров взгляду Рогатого Эс судила о том, что они не стоят на месте.
Неподвижное солнце пропало из поля зрения одновременно с Замком.
Едва они начали подниматься, Рогатый отпустил руку девушки — она тут же осторожно принялась её растирать — и как прежде теперь только поддерживал Эс-тридцать, чтобы она не свалилась. Глаза его сузились и смотрели недобро.
