Рогатый улыбнулся — девчонка была сообразительной, более того — она сумела приручить свой страх. Так не каждый сможет, даже если будет сознавать много больше, чем Эс-тридцать. Улыбка его была кривой и чересчур широкой, она совсем не шла Рогатому, но Эс не стала ему об этом говорить. Вместо этого спросила:
— Вы специально ведёте себя так сдержанно с детьми, чтобы они не боялись? Те, в Замке, были рады тебя видеть…
— Да, — только и ответил Рогатый, не пускаясь на этот раз в долгие объяснения, — специально.
— И поэтому, когда приходит срок, кхм, собирать урожай, вы срываетесь, показываете свою истинную сущность и рвёте жертву на части? Вы, вроде, кажетесь цивильными, но в то же время ведёте себя как звери.
Понятия о цивильности у них были разные, Рогатый только усмехнулся ей в ответ. Чего добились люди, создавая и совершенствуя свои цивилизации? Повышения качества жизни? Да, пожалуй. Что ж, Эс-тридцать живёт, используя все мыслимые удобства, а он, Рогатый, существует во мраке и темноте, кормится раз в несколько лет, а развлечений у него столько, что он не стал отказываться даже от возможности поболтать с человеческой девчонкой. Но несчастливы они оба одинаково.
— У каждого, — сказал Рогатый вместо того, чтобы спорить о качестве жизни, — свой стиль сбора урожая, как ты выразилась. То, что ты видела в день, когда вас спасли, было сделано от отчаяния. Мои родичи злились, что им не удалось вырастить эти души, и вложенные в них силы и терпение не окупились, что придётся начинать всё заново… Хотя некоторые всегда так жестоки и упиваются страданиями жертвы. Но, если тебе интересно, я бы с тобой так не поступил — я, как вы, люди, любите выражаться, гуманный.
Он тихо, надсадно рассмеялся, и Эс-тридцать не поняла, смеётся Рогатый над самим собой или над людьми. Девушка, впрочем, даже думать не хотела, какая участь её могла бы ждать.
— Раз уж ты заговорил об этом, — это ведь был судьбоносный для неё момент, Эс-тридцать не могла не спросить, — почему ты тогда меня не убил? Тебе не было жаль потраченных на меня сил?
Ответом ей была тишина. Эс-тридцать осторожно посмотрела на Рогатого: бесстрастное лицо было обращено вперёд, глаза смотрели в серое никуда. Когтистая лапа сползла с её плеча.
Он не смог. Не смог тогда поднять руку на этого ребёнка. Она была особенной... Они всегда опаивали детей, приносимых в Замок, зельем, чтобы они не боялись, но Соль... О, Рогатый помнил ту минуту, когда взял крошечный свёрток с младенцем на руки: она посмотрела на чёрта серьёзно и внимательно и не заплакала. Она его не испугалась! Разве мог Рогатый не удивиться тогда этому? Такая девочка попалась ему впервые! И отдавая Орсолью в руки нянек, уже тянущих к ней бутылочку с чем-то мутно-фиолетовым и искристым, он почти против воли, но твёрдо и строго сказал:
— Не надо. Я хочу, чтобы она росла без магии. Это будет эксперимент...
И Орсолья росла. А Рогатый знал все эти годы, что между ними есть нечто большее, чем между остальными детьми Замка и их хозяевами, что Соль, возможно, оказалась даже более открытой и восприимчивой к их миру, чем любой другой человек, будто бы она была рождена здесь... Зная это, чёрт не мог не думать о том, что у такого ребёнка он станет забирать душу силой. Она не боялась, она верила ему, может быть, даже любила. И Рогатый хотел, чтобы всю себя она отдала добровольно, понимая, покоряясь своей судьбе. Такой он видел свою принцессу.
Теперь же она стояла перед ним, растрёпанная и заплаканная, в отчаянии и несчастии, но всё ещё его не боящаяся, и Рогатый подумал, что ещё не всё потеряно. Что она отдаст ему свою душу.
— Не захотел, — сказал чёрт после продолжительного молчания.
— Ты любил меня? — неожиданно даже для самой себя спросила Эс. Слова прозвучали буднично, словно ничего и не значили, и откровенно говоря, в этом вопросе не было ничего, кроме праздного любопытства.
Рогатый тоже немало удивился такому вопросу. Он даже оторвался от созерцания однотонного неба и повернулся к гостье, уставившись на неё чуть округлившимися глазами. Как ей, вообще, в голову это взбрело?
По мановению руки с разодранными пальцами перед ними вновь выросла стена чернильной слизи. Эс-тридцать увидела её периферическим зрением, однако, когда скользкая мерзость начала окутывать её, не зажмурилась и не отвернулась: она продолжала в упор смотреть на Рогатого, который тоже не шевелился, выдерживая взгляд своей маленькой собеседницы. Слизь заползала ей в уши и открытые глаза, липла к зубам и языку. Сначала было мерзко, потом Эс-тридцать вообще перестала чувствовать своё тело, и эту ощущение тоже ушло. Ноги и руки вернулись к ней, когда Туча вновь поплыла над Реалией. Теперь она двигалась медленно и едва ощутимо, как и прежде. Рогатый всё так же неотрывно смотрел на Эс-тридцать.
