«Он злится, — догадалась Эс-тридцать. — На меня? Но разве я что-то сделала не так? Что-то не то спросила? Что теперь будет?»
Вопросы не роились в её голове, они медленно падали друг на друга, словно снежинки. Часть сознания говорила Эс-тридцать о том, что Рогатый намного её крупнее и сильнее, в случае чего может запросто разорвать её на части голыми руками, и находиться с таким зверем рядом, когда он не в настроении — совсем небезопасно. Вторая часть говорила ровно то же самое, но она не паниковала — сделать в сложившейся ситуации Эс-тридцать едва ли что-то могла, можно было только смириться и смотреть, что будет дальше.
Рогатый действительно злился. Отчасти его злость была адресована именно Эс-тридцать, а отчасти — себе самому. Он перестал быть ей хозяином, когда отпустил пять лет назад, когда не вцепился в неё когтями и зубами… Нет. Орсолья перестала быть его собственностью уже давно: с того самого дня, когда Рогатый перестал относиться к ней, как к вещи, или в лучшем случае как к скотине. Он считался с её мнением и мирился с недостатками. Почему? Он и сам не знал. Умом монстр всё-таки сознавал, что если и может на кого-то злиться, то лишь на себя: Орсолья была самой обыкновенной — не слишком умной или талантливой, или красивой — при желании можно было бы накупить ещё целую армию таких. Дело было в нём и только в нём — чудовище, снизошедшее до маленьких человеческих радостей, пожелавшее подарить кому-то толику добра и света. Он осознал это сразу, но не избавился от глупой идеи. Нужно было поглотить душу Орсольи сразу, а не заниматься всякой ерундой, нанося ей праздные визиты и попивая приторный чай из расписных чашек. Может, и со следующей душой было бы так же, кто знает? Но ведь он не стал избавляться даже от этой…
Да, конечно, её можно было бы прикончить теперь — мерзкую девчонку, не дающую ему покоя. Но она извалялась в грязи Реалии и её грехах: его Орсолья годилась теперь разве что на корм бродячим собакам! Он не жрёт падаль! И тем не менее, это падение он допустил сам. Слишком много он сделал не так на этом отрезке своего бесконечного жизненного пути… К счастью, у Рогатого впереди лежала целая вечность для работы над ошибками. О, уж он-то, проводящий века в обществе грешников, осмысляющих свою жизнь, знал, что это такое! Он умел перебарывать себя, превращать себя во что-то новое.
Ему легко давались метаморфозы. Он мог превратиться в Орсолью и в любого другого человека, потому что понимал их, потому что перерос их уже давно. От этой мысли становилось горько и спокойно — поделать ничего нельзя было — найдётся ли однажды кто-то, кто сможет примерить маску самого Рогатого, сыграть его достоверно, понять его?
Понемногу, занятый своими мыслями, Рогатый успокоился. Они, вообще, старались быть спокойными, по крайней мере, пока находились в Замке — перепугай толпу детей своей неуправляемой яростью, и чёрта с два ты их потом убедишь, что ты им друг. Сбегут, чего доброго, из Замка, ищи их потом, собирай по всему аду! Он и теперь не собирался рвать и метать, но присутствие рядом беглянки вызывало в Рогатом такой шквал эмоций, который он просто не в силах был сдержать. Хотелось ей отомстить за причинённое беспокойство, хотелось отмыть её душу до прежнего состояния, хотелось вновь владеть ей, хотелось, в конце концов, снова чувствовать то моральное удовлетворение, которое он испытывал прежде от общения с Соль. Рогатый не отдавал себе в этом отчёта, но он даже не был уверен в том, что собирался её когда-нибудь съесть.
Взгляд его упал на спутницу: Эс-тридцать держалась с видимым спокойствием, но на Рогатого не смотрела. Она отвела глаза, словно стараясь заглянуть за край Тучи. Чудовище обняло девушку за плечи, как делало это в её детстве, и притянуло к себе. Совестно за внезапную эмоциональную вспышку и прерванную экскурсию Рогатому не было, потому что он вообще не страдал от наличия стыда. Эс, однако, на его жест не отозвалась.
— Ты не боишься меня. — Это скорее была констатация факта, нежели вопрос.
— А это имело бы смысл? — Она осторожно подняла взгляд на Рогатого и наткнулась на его холодные чёрные глаза. Он смотрел на девушку с уловимым любопытством: как она будет себя вести? Рогатому казалось, что она должна бы биться в истерике или хотя бы трястись от ужаса — Эс-тридцать же держалась со спокойствием, присущим скорее его роду, нежели людскому. С другой стороны Рогатый никогда прежде не водил людей в ад на экскурсию, а потому не мог бы сказать с уверенностью, как они в таких ситуациях себя обычно ведут. — Если бы ты хотел что-то сделать со мной, уже бы сделал. Если захочешь впредь — я тоже не смогу тебе противостоять. Страх дан человеку, чтобы он не приближался слишком к опасному зверю. Если ты уже зажат у зверя в объятиях, бояться бесполезно.
