Прозвучало это не горделиво и не насмешливо, но очень фальшиво. Так, словно за словами Рогатого, за его поцелуями крылось что-то гораздо большее. Орсолья бросила взгляд на его длинный, безгубый, весь в шрамах рот и поняла, что она об этом "больше" узнавать не хочет.
Чёрт же вспоминал самое начало своей жизни, тот день, когда вдруг воплотился в Реалии. Некто пожелал продать душу — это было во времена невероятно богобоязненные, и одного только этого желания, этого отчаяния хватило, чтобы создать новое существо, тёмное, одинокое, абсолютно пустое внутри, движимое одним только голодом и готовое сделать что угодно, лишь бы утолить его. У Рогатого тогда ещё боли оба рога и целая кожа. У него даже был нос! Но он не был человеком, как ни крути. Со временем он научился перебарывать голод, стал высокомерным, надменным, начал видеть в людях не только еду, но и развлечение и пищу для своего разума. И он стал уродлив, как ни один из людей.... С каждым годом Рогатый становился всё меньше и меньше похожим на них, и внешне и внутренне: пока чёрт искал, чем ещё можно заполнить свою пустоту, люди всё охотнее и охотнее соглашались отдать душу. Со временем Рогатый понял и это: души мельчали, и оставляли после себя совсем крохотные пустотки, которые и заполнять-то не было нужды — их можно было просто не замечать.
Теперь он мог бы перенять человеческий облик, но вернуть... Стать навсегда человеком? Стать смертным, получить выбор, трудный, определяющий его суть. Хотел бы он на себя взвалить ту ношу, которую предлагал Орсолье? Хотел бы принимать верные решения, не думая о награде? Нет, Рогатый не хотел бы этого, и к счастью, это не представлялось возможным.
Туча осторожно подползла к панельному дому с открытым настежь, несмотря на мороз, окном на девятом этаже. Она коснулась стены и замерла.
Уходить не хотелось. В попытке задержать мгновение Эс-тридцать повернулась к дому спиной.
— Ты убьёшь меня? — спросила она у монстра. — Когда заберёшь насовсем?
— Зачем мне тебя убивать? — удивился Рогатый. — К твоей весьма сомнительной свежести душонке я даже притрагиваться не хочу.
Замечание было обидным, но Эс-тридцать только хихикнула. Душу свою она и ещё бы раз охотно продала Рогатому за возможность побыть в Замке, раз уж прошлую, заключённую кем-то другим, сделку, наверное, можно считать расторгнутой.
Не то, чтобы Рогатому надоело общество Эс-тридцать, но о её состоянии он уже вполне мог судить, а находиться рядом весь период её превращения он совсем не был намерен, хотя соблазн был велик. Пожалуй, он будет прятаться в тенях и зеркалах и подглядывать в окна время от времени, раз уж Эс не закрывает на ночь шторы. Но сейчас надо было прощаться: пусть останется одна и варится в соку собственных мыслей. Рогатый осторожно поднял девушку и усадил её на подоконник. Этот жест вновь вызвал у Эс-тридцать тихое хихиканье. Ночной воздух и поведение этого урода совсем вскружили ей голову.
Рогатый уже собирался исчезнуть.
— Постой! — воскликнула Эс-тридцать и, опасно наклонившись вперёд, попыталась поймать монстра за плечо. — Куда деваются тела тех, чьи души вы забираете? Вы выкапываете им потом могилы?
Она снова засмеялась. Рогатый смотрел на неё буднично. Эс-тридцать воображала, что он сейчас закатил глаза, утомлённый её расспросами, но по углям, вправленным в его лицо, ничего было не понять.
— Немного яда в слюне, и тела расплавляются в гомогенную массу, — ответил монстр. — Вот это, — он указал себе под ноги, — по-твоему, что?
Девушка посмотрела в указанном им направлении. Там решительно ничего не было. И тут до неё дошло: Тучи! Всю эту ночь она каталась на останках своих соседей и старших товарищей!
Лицо её скривилось от ужаса и отвращения, горло сдавил спазм. Неистово одёргивая ноги, словно пытаясь таким способом очиститься от налипшей трупятины, Эс-тридцать свалилась с подоконника в темноту гостиной. Сквозь открытое окно она видела, как смеющийся над ней Рогатый удаляется, растворяясь в ночи. Эс-тридцать вырвало, а потом ещё долго скручивало рвотными позывами.
Овсянка в тарелке остыла и стала студенистой, Эс-тридцать к ней даже не притронулась. Кусок в горло не лез. При воспоминании о том, чем кончилась прошлая ночь, хотелось разрыдаться. Девушка сжимала в ладонях чашку с ещё тёплым кофе и видела своё отражение на глянцевой поверхности. Сделать хотя бы глоток она тоже не могла себя заставить.
Как отвратительно всё вышло! Эс-тридцать казалось, что она нашла себе друга или по меньшей мере собеседника. Он принимал её со всеми её странностями, со всеми болезнями и причудами, со всей её пустотой и жалостью к самой себе. Рогатый её принял, а она его? Подумала, что ад — это милое местечко, по которому можно запросто гулять?
