Рогатый должен был ткнуть её носом в самую суть этого места. Эс-тридцать тогда пребывала в том возрасте, когда мистическое кажется забавным и притягательным, и оттого даже Рогатый, хотя он и вызывал в девушке первобытный страх, всё равно нравился ей. Она не могла ещё сознать всё его зло и ту жертву, которую хотела ему принести. Она не умела ценить жизнь и не понимала, насколько ужасна пытка в снежной пустыне. Лишь по собственной ограниченности Эс-тридцать спрашивала обо всём, что видела, не просила вернуть её домой и вообще наслаждалась прогулкой. Она горько поплатилась: отныне в бесконечных снах её будет преследовать не только малышка Дей, но и все те, чьи смерти Орсолья видела в Замке. Они будут падать у её ног и, цепляясь за длинный подол, утягивать к себе, обовьют её ноги и руки, станут с оглушительными криками обращаться в слизь, заползая остатками пальцев ей в уши и рот. Эс-тридцать проснётся в холодном поту, и в каждой тени ей будет видеться силуэт погибшего, а в каждом облаке, проплывающем за окном, — Туча. Рогатый отпустил её из ада, проводил почти до самой постели, но… Как он там говорил? Для каждого вновь прибывшего преисподняя отращивает новый коридор? Да, всё верно… Коридор Эс-тридцать протянулся до самой Реалии. Превосходная шутка, Рогатый!
Мать смотрела на Эс-тридцать с беспокойством.
— У тебя болит что-то? — не выдержав, спросила она.
Болит? Если у Эс-тридцать что и болело в тот момент, так только душа. Вернее, она ощущала ненависть, презрение и отвращение к самой себе, и от того, что не могла вырвать из себя отравленный кусок, почти физически чувствовала боль.
Не поднимая головы от чашки, Эс-тридцать покачала головой. Потом, чтобы избежать разговора, припала к ней губами и долго пила.
Говорила её мать в то утро приторным елейным голосом, ничего хорошего не предвещавшим. Вообще, их разговоры резко заканчивались на доброй ноте: женщина была вспыльчивой, а её дочь не находила отношения с матерью достаточно доверительными, чтобы делиться с ней сокровенным. В этот раз — Эс-тридцать поняла это по взгляду матери и тому, как она держалась — будет не допрос, а просьба или даже, может, предложение. Легче от этого не становилось. Обычно она предлагала дочери то, что было ей совсем неинтересно, и жутко обижалась, когда Эс отвечала отказом. Итог был неизменен — громкая ссора. Эс-тридцать хотелось закатить глаза всякий раз, когда к ней приближалась мама, однако она так не делала и оставалась сидеть, ожидая, из-за какой же ерунды они поссорятся на этот раз.
— Меня беспокоит, что ты себя режешь, — продолжила мама, убедившись, что её слушают. Нашла, о чём беспокоиться! Эс-тридцать могла бы теперь задуматься о том, чтобы выброситься из окна, лишь бы забыть ужасы минувшей ночи, если бы не знала, что после смерти увязнет в своих кошмарах навечно. — Я хочу, чтобы ты сходила к психологу.
Мысль была вполне здравой — Эс-тридцать, говоря по правде, хотелось с кем-то поделиться своими переживаниями, и психолог для этой цели вполне подходил. Она охотно согласилась.
В холле, где Эс-тридцать ожидала своего приёма, было тихо и прохладно. Девушка за стойкой регистрации едва слышно что-то писала, диванчик, обтянутый бежевой кожей, почти не скрипел. В большом аквариуме напротив не было видно рыбок, зато колыхались огромные водоросли. На маленьком журнальном столике было великое множество разнообразных брошюр. Эс-тридцать осторожно перебирала их: «Что делать, если мужчина ушёл?», «Краткое пособие для матерей-одиночек», «Как выжить с мужем-тираном?» и прочее в том же духе. Она слышала когда-то, что все несчастны по-разному. Теперь выходило, что по-разному несчастливы только мужчины, а у женщин одна проблема — отсутствие мозгов и самоуважения. Может, в ней тогда и играл юношеский максимализм, но ни тогда, ни после Эс-тридцать не поняла, почему женщины, у которых проблемы с мужем, идут к психологу, а не в суд за разводом. Брошюрки она с тяжёлым вздохом отложила.
По правую руку сразу за угловым диванчиком, на котором Эс-тридцать и сидела, была дверь, ведущая в комнату для групповых занятий. Там были уютные кресла-мешки, фитболы и длинные палки, обмотанные поролоном. Эс представлялось, что на этих групповых занятиях довольно интересно, и ей бы хотелось как-нибудь туда попасть, но возможности пока не представлялось.
За этой комнатой начинался коридор, усеянный дверьми. Они вели в кабинеты, и как раз там Эс-тридцать побывать уже довелось. Это было года три или четыре назад, и тогда Эс-тридцать тоже была здесь по желанию своей мамы, хотя её мнения в тот раз не спросили, а просто поставили перед фактом: ты идёшь. Дело было в социализации Эс, вернее, её отсутствии и конфликтах с семьёй.
