Выявился весьма удручающий факт, о котором Отряд Спасения как-то невзначай забыл Эс-тридцать предупредить: оказалось, что детям Реалии своего мнения иметь не полагается, а если оно всё-таки появилось, то необходимо засунуть его куда-нибудь поглубже и придавить чем-то потяжелее, чтобы не высовывалось. Эс-тридцать — которая хотя тогда этого и не помнила — до того бывшая принцессой, чьё мнение ставилось во главу стола, а оспорить его могли лишь те, кто ходит по Тучам — привыкла к несколько иному жизненному укладу и свою дочку зрения горячо и аргументировано доказывала. Обычно её не слушали, иногда отмахивались: «Не лезь во взрослый разговор!» Эс-тридцать иногда даже ловила себя предположении, что чем старше становится человек, тем он более слеп и глух, и тем он тупее. Когда спустя много часов мучительных поисков истины выяснялось, что права была именно Эс-тридцать, она в этом подозрении лишний раз уверялась. Она надеялась, однако, что взрослые поймут, что её слова — не пустой звук, и кое-какие соображения и у неё имеются, но этого не происходило, и в следующий раз от неё вновь отмахивались, как от назойливой мухи.
Тогда Эс-тридцать решила, что если уж её слова ничего не значат и никому не нужны, то и вовсе не стоит их произносить. В ответ на глупые и нелепые причуды взрослых она теперь только закатывала глаза. Если её о чём-то спрашивали, отвечала коротко и безразлично — по её всё равно не будет.
Тут-то и выяснилось, что она нелюдимая и асоциальная, не готовая пойти на контакт, и заботливый взрослый приволок её в кабинет психолога — взрослого, готового выслушать её ребёнка с тем, чтобы потом сказать то же самое родителю, раз уж между этими двоими встал языковой барьер.
И вот совсем ещё юная Эс-тридцать сидела в простеньком кресле, по левую руку от неё — мама, а перед ними обоими — психолог. А за окном было темно, и под чьими-то шагами скрипел снег.
— С чем вы к нам обратились? — спросила психолог, глядя в первую очередь именно на девочку. Голос у неё был ровный, улыбка едва заметная — она хотела показаться приятной, но не слишком эту приятность навязывала. Эс-тридцать она нравилась.
— Она не умеет общаться, — ответила мать. Хотя психолог говорила скорее с самой Эс-тридцать, в центр обратилась именно её мама, так что она имела право считать вопрос адресованным себе. — Может игнорировать вопросы, часто хамит и срывается на семье.
Женщина не выглядела злой, вид у неё был скорее озабоченным, но её слова задели Эс-тридцать — она поджала губы и свела брови. Интересно выходило: если игнорировали её, значит, Эс-тридцать говорит вещи незначительные или недостаточно громко, чтобы её услышали, если игнорировала она — значит, не умеет общаться. Как ни посмотри, виноватой оказывалась именно Эс.
Эс-тридцать не задумалась тогда о том, насколько странно было валить всю вину на ребёнка, совершенно не задумываясь ни о том, как всё это отразится на ней, ни о коррекции собственной модели поведения. Она лишь многими годами позже поняла, насколько сами эти люди нуждались в помощи: незнание и непонимание порой хуже всякой болезни разрушают человека и его социальные связи. Виноватым никогда не может быть один, и кто-то должен был донести это до взрослых того периода её жизни.
Психолог подняла руку, призывая прекратить поток обвинений в адрес Эс-тридцать. Мама девочки покорно закрыла рот и уставилась на руки, покоящиеся на коленях. Психолог обратилась к Эс-тридцать:
— Скажи, почему ты себя так ведёшь?
Хотя она, похоже, верила во всё, что ей наговорили про Эс-тридцать, психолог совсем не винила девочку за это. Совершенно чужой человек казался заинтересованным в ей проблемах больше, чем семья. Во всяком случае, она согласна была выслушать Эс-тридцать.
— Они… — начала было Эс, но голос её сорвался. — Они меня…
Губы затряслись, горло сдавил спазм, из груди вырвался судорожный всхлип. Слёзы потекли двумя ручьями. Эс-тридцать было стыдно за них, но успокоиться она не могла.
Ей было ужасно жаль себя, непонятую и непринятую. Эс-тридцать не помнила, где жила раньше, но была совершенно уверена, что не просила поместить её в Реалию. За двенадцать лет её отсутствия семья прекрасно приспособилась к существованию без Эс-тридцать, они завели другого ребёнка, и Эс полагала, что они уже не думали да и не хотели, чтобы она возвращалась. Они не нуждались в ней и не собирались заниматься её адаптацией. Её не слушали и не замечали. Из маленькой личности Эс-тридцать превратилась в глазах окружения в не обладающую разумом биомассу. Ей не хотелось жить так, не хотелось хоронить свои мысли в угоду кому-то. А самое ужасное заключалось в том, что это не она изменилась. Иная среда разрушала её и вгоняла в депрессию, но сделать с ней хоть что-нибудь Эс-тридцать не могла.
Она хотела объяснить всё это психологу, попросить её как-то устроить возвращение в то место, откуда Эс «спасли». Плевать ей, что там за плен такой, и что через пару лет Рогатый поглотит её душу — там к ней относились, как к человеку.
