А здесь? В Реалии все, как один, твердили, что нет никакого Замка, что возвращаться некуда. Ну разве они не чудовища? Разрушили целый мир!
Но вместо слов из девочки вылезали только всхлипы и что-то нечленораздельное. Ей протянули платок, и Эс-тридцать долго громко плакала, сокрушаясь о потерянной не по её воле судьбе и свободе. На то, чтобы хоть немного успокоиться и изложить свои нехитрые мысли у неё ушёл почти час — всё отведённое им время. Психолог только кивала.
— Дай мне свой номер, — попросила она Эс-тридцать. — Я бы хотела с тобой одной поговорить, без мамы, если она не возражает.
Она не возражала, а Эс-тридцать была рада, что кто-то теперь станет её слушать.
Но больше девочка туда не пришла. Первое время пыталась записаться, но не было свободного времени, а потом осознала, что проблема ушла. К ней стали прислушиваться по крайней мере в мелочах, на неё не давили больше в принятии решений и не навязывали свою точку зрения. Эс-тридцать ощутила свободу и вновь осознала себя человеком. Ей было хорошо от этого осознания.
Лишь годы спустя она поймёт, как обидела тогда свою семью, усомнившись с их любви и понимании. Конечно, они любили её, только их любовь соответствовала их понятиям и устоям и не была похожа на ту, к которой привыкла Эс-тридцать. Своей слепотой по отношению к их заботе, своим неверием в их любовь, Эс-тридцать ранила свою семью ничуть не в меньшей степени, чем саму себя. Ради неё пошли на уступки, и перекроили жизнь так, чтобы она соответствовала представлениям Эс-тридцать. Когда она поймёт это, ей станет стыдно за свои слова, но Эс-тридцать от них не отступится. Она не хотела бы ранить других, но так и не поняла, почему должна была смириться со своей незначительностью.
Из проёма, ведущего в комнату для групповых занятий, показалась девушка. Она осмотрела холл и наткнулась на одиноко сидящую на диванчике пациентку.
— Эс-тридцать, я полагаю? — Она вежливо улыбалась и вообще вызывала исключительно симпатию. Эс кивнула. — Идёмте за мной.
Эс-тридцать поплелась следом за ней в тот коридор, который начинался у стены с аквариумом. Он был тёмен и пуст, но идущая впереди отыскала дверь и отворила её перед Эс.
— Заходи и садись, — она скорее предлагала, чем указывала, и Эс-тридцать покорно вошла.
Большое окно во всю стену, светлый ковёр в центре комнаты, на котором друг напротив друга два кресла. Кажется, там ещё были шкафы и нечто невысокое, вроде комода, но в этом Эс-тридцать вовсе не была уверена. Она даже не осматривала помещение, в котором оказалась — выцепила единым изображением и сразу уселась в кресло напротив двери, спиной к окну.
Расположившись таким образом, Эс-тридцать сразу увидела вошедшего в комнату её нового психолога и удивилась. Им оказалась та самая девушка, проводившая её в кабинет. Она вернулась, держа в руке блокнот и ручку. Она была стройна и красива, с идеально уложенными волосами, в изящном платье и на каблуках. Эс-тридцать было неловко даже находиться с ней в одном помещении. Не то, чтобы она была совсем уж дурнушкой, но на фоне психолога смотрелась какой-то грязной козой. В итоге Эс опустила глаза и весь сеанс созерцала серебристую пуговицу пальто, лежавшего на коленях, которую к исходу часа чуть не открутила.
— Что тебя беспокоит? — Психолог перестала улыбаться, но лицо её от этого не сделалось ни грустным, ни злым, как это происходило с Эс-тридцать. Девушка подняла ненадолго взгляд и тут же вернула его к пуговице.
— Я себя режу, — ответила она, но тут же добавила: — мою маму это беспокоит. Не меня.
Пальцы её невольно от пуговицы переместились к манжетам рукавов толстовки и натянули их до самых пальцев. От этой привычки прятать руки она не избавится никогда. Даже спустя годы, когда Эс-тридцать не будет беспокоиться о том, что подумают о ней и её шрамах, перестанет их стесняться и сможет надеть майку, всякий раз длинные рукава она станет растягивать. Даже думая о том, что надо от этого отучиться, что она портить собственные вещи, и что так вовсе не красиво, рукава её водолазок всё равно будут заканчиваться только у пальцев.
— А зачем ты это делаешь?
Резонный вопрос, который задают все, кому не лень. Зачем она это делает? Если бы только сама Эс-тридцать знала ответ! Правильный, правдивый, хоть какой-нибудь. Кажется, она сюда как раз за тем и пришла, чтобы кто-то за неё разобрался, зачем Эс-тридцать себя режет, и что ей с этим делать.
— Мне от этого легче становится. — Эс-тридцать избрала тактику, подразумевающую выкладывание всей имеющейся правды. — Когда больно и хочется плакать или даже сдохнуть, немного покромсаешь себя, и легчает.
Девушка ненадолго подняла глаза: ей была любопытна реакция на свои слова: психолог что-то помечала в своём блокноте.
— А тебе не с кем поговорить о том, что тебе больно?
