Этот вопрос можно было счесть жуткой глупостью или провокацией. Эс-тридцать тогда, однако, не подумала ни об одном из этих вариантов, позже сначала в её голову приходил первый, до второго приходилось додумываться. Зачем бы ей, окружённой заботливыми людьми, всегда готовыми выслушать, поддержать и дать, если их об этом попросят, совет, тащиться сюда и изливать душу совершенно незнакомой девушке, рядом с которой ей и находиться-то неловко.
Она шмыгнула носом, подумав о том, что её, возможно пытаются заставить подумать хорошенько, и начала перебирать в голове всех знакомых. Тех, с кем можно поговорить по душам среди них решительно не было, о чём Эс-тридцать и сообщила психологу, не удостоив её на этот раз даже взгляда.
— Скажи, какие у тебя отношения со сверстниками?
Этот вопрос Эс-тридцать, кажется, уже задавали. Точно! Это был тот неприятный молодой человек из Отряда Спасения, пришедший справиться о её адаптации.
С тех пор ничего не изменилось, хотя прошло уже пять лет. В этом отношении Эс-тридцать удалось сразу найти комфортную для себя позицию и хватило мозгов не пытаться её покинуть. Она всё ещё держалась особняком, но изгоем себя не чувствовала. Общество утомляло её, одиночество же дарило блаженную тишину и свободу. Наедине с собой она вольна была говорить и делать, что хочет, включать музыку, которая нравится ей. Можно было уйти, куда вздумается, не будучи скованной компанией, можно было творить глупости. Самодостаточность Эс-тридцать была для неё настоящим сокровищем.
Психологу об этом, увы, сказать было нельзя. Эс-тридцать не совсем понимала, как работают их мозги, но едва ли они сильно отличались от мозгов не психологов, а те такого жизненного уклада не признавали. Эс-тридцать уже тошнило от бесконечных вопросов о друзьях и предложений с кем-нибудь её познакомить.
Людям было некомфортно с Эс-тридцать, а ей — с ними. «Улыбайся почаще, — говорили Эс, — и люди к тебе потянутся». И зачем ей так называемые друзья, с которыми придётся притворяться жизнерадостной? Пусть или примут её со всеми слезами и психами, или катятся к чертям! С какой стати она должна пожертвовать своим комфортом ради них? Кто они ей? Её лучшим другом стал демон, который собирался её сожрать, но передумал после того, как Эс-тридцать вывалялась в собачьем дерьме. О таком, пожалуй, говорить не стоит никому и никогда. И вовсе не потому, что Рогатого едва ли можно было назвать её сверстником.
— Нормальные, — соврала Эс-тридцать. — Обычные, как у всех.
— Но у тебя есть друзья? — не унималась психолог. Эс-тридцать в ответ её только кивнула. — Почему ты с ними не говоришь о своей проблеме?
Почему? Потому что для Эс-тридцать это никакая не проблема? Потому что с «другом» они всю ночь гуляли по аду и катались на разложившихся трупах, и было как-то не до болтовни о чувствах Эс-тридцать?
Она вдруг поймала себя на мысли, что ей потому и нравится — даже после того, чем закончилась та ночь — Рогатый, что он сейчас один из всех окружающих её способных говорить существ не спрашивал Эс-тридцать о том, зачем она себя режет, что чувствует, и о прочих вещах, которые сама Эс считала незначительными и говорить о которых не имела ни малейшего желания. С ним можно было оставаться собой, не переворачивать свою систему приоритетов с ног на голову.
Не случайно тогда Эс-тридцать спросила Рогатого, любит ли он её, он ещё заставил её объяснять значение слова «любовь»… Всё верно, даже по её соображениям: Рогатый давал ей право быть свободной, не требовал играть ролей. Он любил её, даже если не осознавал этого — в этом Эс-тридцать вдруг уверилась. Ей стало спокойно от этой мысли, от знания о том, что где-то есть место, где ей будут рады, и где её любят за просто так, не потому что этого требует общество. Пусть даже этим местом будет ад…
Эс подняла голову и посмотрела сидящей напротив девушке прямо в глаза. В этом взгляде не было вызова или просьбы о помощи — Эс-тридцать было совершенно плевать на всё, что творилось в Реалии.
— Моя мама, — она говорила размеренно и певуче, тихо, почти как Рогатый, — захотела, чтобы я пришла сюда. Поэтому я напротив вас. Не потому, что больше мне пойти некуда.
Психолог тоже перестала улыбаться и светиться теплом, теперь она смотрела на пациентку, отражая её безразличие. Выдержав взгляд Эс-тридцать, она обратилась к своему блокноту и долго в нём что-то писала, когда вновь подняла глаза, в них было ровно то же выражение, что и в начале сеанса.
— Что твои друзья говорят тебе, — спросила она, — когда видят твои шрамы и свежие порезы?
