Этот разговор очень быстро утомил Эс-тридцать, и ей не хотелось его продолжать. Она, вообще, была довольно замкнутой, и не привыкла вот так выставлять все свои чувства и мысли напоказ. Никто, однако, не потрудился узнать, чего Эс-тридцать хочет, и к чему она привыкла: просто надо было говорить, потому что… Потому что её мама этого хотела, а Эс-тридцать вовсе не нравилось, когда она переживала. Проще, конечно, было перестать вредить самой себе — это бы избавило её от массы сопутствующих проблем, но в таком случае ненависти Эс-тридцать не куда было бы выходить, и она бы копилась до тех пор, пока не заполнила бы девушку полностью. И кто знает, что будет тогда? Сама Эс полагала, что тогда она умрёт, в истерике не сможет контролировать разрушительные порывы и убьёт саму себя.
Но ей приходилось оставаться на месте и покорно отвечать на вопросы. Эс-тридцать не было больно, как в прошлый визит к психологу или как всякий раз, когда ей приходилось задумываться о себе, своих мотивах и целях. Она не плакала и даже не хотела плакать. Но Эс устала, ей ещё дома надоели с расспросами о руках, и как всякий раз, когда Эс-тридцать психологически уставала от чего-то, она сейчас хотела полосовать свою кожу.
Внезапно пуговица пальто стала самым интересным объектом в кабинете. Эс-тридцать вертела её в пальцах и пристально рассматривала уже не потому, что ей было неловко поднимать глаза или говорить о себе, а потому что потёртый и исцарапанный, почерневший у краёв кусочек металла был много лучше любого человека. Он по крайней мере не задавал вопросов. Его тоже ни о чём не спрашивали. Пуговицей быть лучше, чем человеком: висишь себе пришитый к рубашке или пальто, на отдалении от других пуговиц, тебя никто не тревожит, и можно вечно думать свои пуговичные мысли в покое. А когда ты оторвёшься, можно потеряться и начать своё путешествие с прочим мусором, а можно найтись и быть пришитым обратно. И уж наверняка пуговицы не попадают в ад. Хотя, пожалуй, и в аду лучше. Если там действительно так, как говорил Рогатый: преисподняя для каждого создаёт новый коридор, и вероятность с кем-то встретиться ничтожно мала, то там не так уж и плохо. Тихо, можно думать о своём, и никто не пристанет с вопросами вроде «Вы здесь за что?». Хотя на её голову, наверное, непременно пошлют такую вот болтливую компанию.
Из всех этих мыслей Эс-тридцать приходилось выковыривать с усилиями, которых психолог не жалела, но интерес к беседе был безнадёжно утерян, и разговорить её больше не получалось.
— Послушай, — сказала психолог под конец отведённого им часа, — твоя проблема — это, вообще-то, не мой профиль. Я дам тебе направление…
Эс-тридцать усмехнулась. Стоило ли в таком случае целый её час тратить на неинтересную и, как выяснилось, ненужную беседу. Этот час не был целительным, после него — Эс это уже понимала — ей придётся ранить себя, чтобы успокоиться. Как же она теперь ненавидела эту красивую молодую женщину, сидящую напротив.
От психолога, очевидно, не ускользнуло резко ухудшившееся настроение Эс-тридцать, презрительный изгиб её губ и морщинки, собирающиеся у переносицы.
— Не беспокойся, — спешно принялась заверять психолог, — это не психиатр, скорее, психотерапевт. Если ты боишься, что тебя положат в психиатрическую больницу…
Как будто это имело значение! Больницы, психотерапевты… Вот перед ней сидит одна, понять не может, что не так! Эс-тридцать больше не собиралась никуда идти и не хотела ни с кем говорить. Хватило ей уже квалифицированной помощи. Дальше она как-нибудь сама, возможно, с Рогатым…
Всё это она думала, на ходу натягивая пальто и обматываясь шарфом. На душе было паршиво. Эс-тридцать догадывалась о том, что все её «не хочу» и «сама разберусь», скорее всего, услышаны не будут, что её попросту увезут по этому направлению и сдадут в лечебницу с жёлтыми стенами на промывание мозгов. С другой стороны, можно не отдавать это направление и вообще наврать чего-нибудь, и жить себе дальше спокойно.
Эс-тридцать шла быстро, как всякий раз, когда ей не было нужды приноравливаться к чужому шагу. Под ногами шуршали прошлогодние листья и чавкала грязь. Весна — это время рождения чего-то нового, но в жизни Эс-тридцать всё оставалось, как и прежде, грязным, серо-коричневым, неприглядным и дурно пахнущим. За проведённые здесь годы она так и не смогла полюбить Реалию. Этот мир по-прежнему намного больше её нравился припорошенный снегом.
В тот прошлый раз, когда она была в центре у психолога, когда возвращалась из него с мамой, снег как раз лежал. Эс плакала. Не то потому, что вывернула душу наизнанку и захлебнулась собственными переживаниями, не то оттого, что понимала: теперь всё изменится. Она ещё не успела успокоиться, и мама дала ей платок. Она обнимала Эс-тридцать за плечи, и девочка чувствовала: её любят и хотят помочь.
Эти воспоминания терзали Эс-тридцать. Сейчас она уже не чувствовала подобного, ощущение ненужности и бесполезности, мысли о том, что она только мешает своей семье, терзали её теперь. Как ей быть с Рогатым? Со всем тем безумием, в которое она вляпалась.
