Однако отворив дверь, Эс тридцать увидела, что женщина пребывала вовсе не в дурном расположении.
— Ну, — спросила она, протягивая Эс-тридцать пакет и наклоняясь, чтобы разуться, — как у тебя дела?
— Нормально, — буркнула Эс.
Она отвечала так всякий раз, и всякий раз убеждалась, что её не слушают. Раньше Эс-тридцать поступала иначе, охотно рассказывала, как у неё прошёл день. Потом неохотно. Потом стала отделываться дежурными фразами. Когда тебе задают один и тот же вопрос трижды в течении часа, начинаешь серьёзно сомневаться в том, что ответ на него кого-то интересует, и уже не трудишься его давать.
Пакет Эс-тридцать уволокла на кухню и принялась разбирать. Ей нравилось это в некоторой степени ощущение контроля, точная уверенность в том, что в доме есть и где оно лежит. За спиной Эс-тридцать в дверном проёме показалась её мать.
— Ты была у психолога?
Спрашивала она осторожно, боясь ненароком спугнуть или разозлить дочь. Эс-тридцать, конечно, ничего ей сделать не могла, зато вполне могла отказаться говорить, а жить с монстром, в которого Эс превращалась, в одном доме женщине явно не хотелось. Эту проблему она пыталась аккуратно разрешить, силилась сделать первый шаг навстречу дочери, а потом второй, третий… Но Эс-тридцать не отвечала взаимностью. Она стояла спиной, слышала осторожную поступь, но предпочитала игнорировать её.
В ответ матери Эс-тридцать только коротко кивнула:
— Была.
— И как?
Женщина отодвинула стул, соседний с тем, на котором стоял разбираемый Эс-тридцать пакет, и села на него. Девушку это даже слегка покоробило: стул был её. Не вещественно, конечно — вообще-то, в этом доме не было почти ничего, принадлежащего Эс-тридцать. Однако, когда какая-то вещь давалась ей в постоянное пользование, Эс-тридцать становилась в её отношении жуткой собственницей и жадиной. Почему-то так тут было заведено: если кто-то хоть раз брал вещь Эс-тридцать, ей эта вещь принадлежать переставала. Чашка очень быстро переходила в общее пользование, а после — в негодность. Расчёски терялись, кисти лысели и исчезали в недрах чужих ящиков. Вернуть что-то себе было невозможно, хотя девушка уже привыкла к этим вещам и заводить новые не хотела. Теперь в придачу ко всему она лишалась места за столом. Эс-тридцать в приступе жадности едва не раздавила пакет кефира. От матери, однако, всё это умудрилось ускользнуть.
— О чём вы говорили? — не глядя на дочь, спросила она.
— Да так, — сухо ответила Эс-тридцать — из руки её вырвали апельсин и начали чистить, — ни о чём…
Тогда Эс-тридцать, конечно, не знала, что в центре психологической помощи есть телефон её матери, что ей позвонили и сообщили, что у Эс-тридцать имеются суицидальные наклонности, что ей требуется помощь психиатра, и без заключения о психическом здоровье в центре с Эс работать не станут. Единственным плюсом для самой девушки в сложившейся ситуации было то, что ей не придётся вновь идти туда, куда она возвращаться вовсе не собиралась.
Без боя свою комнату Эс-тридцать отдавать не собиралась. Это было отвратительно и уже даже не по-детски, но каждый вечер она упорно закатывала истерики и била сестру подушкой, прежде чем соглашалась уйти спать на диване. Однажды, не выдержав этой нервотрёпки, к дивану приговорили младшую сестру Эс-тридцать. Так девушка вновь оказалась в своей постели, и комнату больше ни с кем не делила. От проблем с бессонницей, впрочем, это Эс не избавило. Она ожидала этого и совсем не удивилась.
Огни фонарей с улицы неплохо освещали её комнату — Эс-тридцать осмотрела её в надежде увидеть Рогатого, но она была одна. С одной стороны перспектива обнаружить в своей спальне монстра несколько пугала Эс, с другой — какая-никакая, а компания, и отсутствие Рогатого несколько её опечалило. Где-то внизу проехал одинокий автомобиль, протащив по потолку в спальне Эс-тридцать длинную полосу света. Отчаявшись уснуть, девушка села и уставилась в окно.
«Паршиво на душе, — думалось ей. — Раньше казалось, что я чего-то достойна, может быть, чуть больше других придираюсь, но и моё счастье не за горами. А теперь? Теперь оказывается, что я просто отвратительный гадкий человек! Что мне не уготовано счастья в Реалии, потому что меня тут вообще никто не ждал! Я не напрасно чувствовала себя здесь чужеродной все эти годы — я не входила в планы этого мира, я была у него отнята, навсегда потеряна. Я больше не нужна ему».
