Эти мысли уже перестали причинять Эс-тридцать что бы то ни было. Ей не было больно от них и не хотелось плакать. Широко распахнув глаза, Эс-тридцать таращилась на крышу стоящего напротив её дома общежития, не видя его, думая свои мысли. За эти годы они осточертели Эс, но упорно продолжали лезть ей в голову. Словно, уйдя из ада, Эс-тридцать прихватила его с собой: ей некуда было идти и не с кем поговорить, мир бы пережевал и выблевал её, вздумай Эс кому-то рассказать о произошедшем. Она вынуждена была вариться в терзающей её мысли отведённый срок и надеяться, что не нагрешила на вечные муки.
«Где там твой нож? — подумалось следом за извечной мыслью о ненужности. — Доставай, хоть немного полегчает. Может, уснёшь».
Нож она как раз перепрятала. Не потому, что мама прекрасно видела, что Эс-тридцать продолжает резать себя, и вновь нашла его. И не потому, что Эс боялась, что его вот-вот найдут. Оказалось, что по-настоящему хорошее укрытие находилось слишком далеко, и лезть в него всякий раз, когда Эс-тридцать было нужно напоминание, что она ещё жива, а вовсе не в аду, было неудобно. Так бывало почти каждый день. Нож перекочевал под батарею, к которой вплотную была придвинута постель Эс-тридцать. Там он лежал всё в таком же раскрытом виде, и пыль не имела препятствий липнуть к лезвию.
Было удивительно лишь то, что даже при таких жутких нарушениях всех мыслимых правил асептики, Эс-тридцать до сих пор ничего не подхватила, и ни один из её порезов даже не загноился.
Даже в темноте девушка могла разглядеть, насколько изодраны её руки. Вереницы коротких разномастных насечек на полыхающей коже. Эс осмотрела всю левую руку, которой доставалось чаще, потом правую — на них резать уже было негде.
«Вот бы больше рук, — возникла мысль. Но Эс-тридцать тут же одёрнула себя: — глупость какая!»
Она откинула край одеяла, до того прикрывавший её ноги. На них тоже имелись насечки, но меньше. Они были не так заметны, к тому же на ногах было больше места, и всё же порезы здесь сильнее кровоточили и болели, а резать ногу не так удобно, как руку, поэтому рядом с вспухающими белыми рубцами темнели всего две полоски. Эс-тридцать прижала лезвие к коже — под ним уже выступили капли крови — и резко провела. Узкая расщелинка быстро заполнилась, кровь потекла по бедру на простынь. Обычно Эс-тридцать нравилось на это смотреть: вид собственной крови успокаивал её. Но не в этот раз. Эс полоснула ещё раз. Нет, легче ей не стало, зато желание резать себя ушло. Столь же внезапно, как и появилось.
«Кажется, это становится моей зависимостью», — подумала девушка, роняя нож обратно под батарею.
Сама она тоже упала на постель. Осколок света над её головой оставался неподвижен. Эс-тридцать ещё раз оглядела спальню: Рогатого в ней не было.
Можно было попытаться заснуть, но она, кажется, потому и встала, что сон не шёл. С ней часто такое бывало: приходилось часами нагонять на себя сонный дурман, лежать неподвижно, пытаясь игнорировать какие-то шорохи и движения теней, а когда под утро сон протянет ей край своего подола, цепляться за него до одурения, до боли в бледных пальцах, сон посмотрит не неё, насмешливо и надменно, рванёт на себя ткань одеяния и уйдёт не оборачиваясь. В пальцах Эс-тридцать останутся ветхие нити, дарящие ночные кошмары, реалистичные и тусклые — на хорошую фантазию их магии не хватит. Эс проснётся с полыхающим сознанием, проведёт рукой по мокрым простыне и наволочке, распахнёт окно и захлебнётся в ненависти к себе и своей жизни. Так не хотелось, а по-другому — не получалось.
Можно было заварить себе чай. Разбудить маму шагами в коридоре и включенным чайником, выслушать всю её ругань, а потом до рассвета сидеть в темноте в одиночестве за столом, глотать горький чай и просто от этого чувствовать себя счастливой. В рассветах было всё счастье Эс-тридцать. В них, и в одиночестве. Но на кухне было коварный враг. Он стоял на тумбе возле плиты, в подставке для ножей. Длинное тяжёлое лезвие, чёрная рукоять с крохотным сколом. Этот нож терзал её, тянул к себе, пугал. Эс-тридцать явно не стоило оставаться с ним наедине, да ещё и ночью. Днём всё невещественное кажется нереальным, а этот нож — неживым. И хотя он всё так же притягивал Эс, ей от этого не было так страшно. Ночью же не оставалось уверенности в том, что ему удастся противостоять.
