Можно было включить музыку, смотреть всю ночь в окно, вспоминая, как, в общем-то, было приятно лететь над ночным городом. Эс-тридцать знала, что случись такое снова, она бы опять боялась, а ступить на Тучу ей было бы отвратительно и тошнотворно, но вместе с тем Эс-тридцать страстно этого желала и надеялась увидеть в тёмном небе чёрта. С той их встречи Рогатый не объявлялся, и девушка всерьёз раздумывала о том, не обидела ли она его. Узнать это было невозможно, или, по меньшей мере, Эс не имела понятия, как это сделать. Мысли о том, что она, возможно, больше никогда не увидит чудовище, единственного, с которым она могла поговорить по душам — хотя бы потому, что Рогатый был настоящим экспертом в области душ — терзали Эс-тридцать, и эти мысли не могла заглушить даже вся музыка мира. Они мешали ей мечтать, и таращиться в окно было совершенно бесполезно.
В оконном стекле она не увидела бы никого, кроме себя самой, кажущейся черноглазой, с недавно остриженными волосами. Эс-тридцать не нравилась себе. Ни с угольными, как у всех монстров, глазами, ни с такой прической. Она не могла к себе привыкнуть, хотя сделала это намеренно и с чёткой причиной.
Потолок давил на Эс-тридцать своей пустотой.
«Иди всё-таки за ножом для рыбы», — возникла мысль.
«Я не буду себя резать!» — тут же возмутилась сознательная часть Эс. Та непонятная несознательная сторона здорово её нервировала своими дурацкими желаниями и уговорами нанести себе увечье потяжелее.
Скорчив гримасу недовольства, Эс-тридцать перевернулась на бок. Это обычно помогало ей слезть со скользкой темы ножа для разделки рыбы — живот оказывался спрятан за подогнутыми коленями, да и бить вот так вбок совсем неудобно. Желание уходило.
Перед лицом Эс-тридцать оказывалась стена. Полосатые обои, неразличимые в темноте, ощутимое дыхание из угла. Эс прижалась лбом к шершавой поверхности и зажмурилась. Как же ей надоели мысли в собственной голове! С каким удовольствием она бы открыла свою черепную коробку и прополоскала мозг в проточной воде! К несчастью, это не представлялось возможным, и мысли продолжали с издёвкой хихикать над своей хозяйкой.
«Покрась волосы обратно в белый», — предложил разум.
«Не хочу я их красить! — вспылила Эс-тридцать. — Специально же обрезала всё испорченное и отрастила натуральный цвет».
Обрезанные волосы и впрямь давно уже потеряли всякую форму и структуру. Эс-тридцать издевалась над ними, как только могла, пытаясь вернуть им вид, оставленный в Замке — идеально ровные светлые локоны. Она походила на куклу тогда. В Реалии же все попытки придать своим волосам хоть сколько-нибудь приличный вид увенчались потерей примерно половины шевелюры. Оставшееся на ощупь напоминало вату, и Эс-тридцать почти без сожалений избавилась от него.
Этот аргумент нисколько не убедил её бессознательную часть.
— Это не твой натуральный цвет, — ехидно заметила она. Так-то быстро Эс-тридцать позабыла, кем была. Позабыла Орсолью.
Прямой и тяжёлый волос здесь почему-то стал тёмным и для своей хозяйки выглядел совершенно неестественным.
«Рогатому это не понравится, — думала Эс-тридцать. И тут же добавляла: — да мне и самой не нравится».
О том, с чего это вдруг она хочет понравиться чёрту, Эс не задумывалась: у неё и без того в голове был жуткий бардак, незачем было тащить туда ещё бесполезную пищу для размышлений.
«Ну так перекрась, — уговаривала она себя. — Лучше испортить волосы, чем жить с тем, что тебе не нравится».
Ответный аргумент тоже отыскивался быстро: «Всё равно они здесь не станут такими белыми, как раньше. К тому же они короткие! Я, даже если захочу, не завью их!»
А она хотела. Никакие уверения себя в том, что волосы скоро отрастут, на Эс-тридцать не действовали: она ненавидела свою теперешнюю внешность, эти волосы, эти шрамы. Всё было не так, как в Замке, она становилась размокшей и серой, под стать Реалии, в которой теперь жила. Эс казалось, что если только она смирится с этой внешностью, то сможет спокойно существовать в этом мире. Но примирения не происходило — может, для этого требовалось время, но сил ждать у Эс-тридцать не было.
«Вырви их тогда, — предложила она самой себе. — Если они не нравятся ни тебе, ни Рогатому. Вырви их! Вырви! Зачем тебе это уродство на голове?»
«Заткнись», — велела Эс новорожденной навязчивой мысли.
Девушка закрыла лицо руками, вся сжалась в один комок и разрыдалась. За что именно ей послано это несогласие с самой собой?
