Временами её внутренности скручивало болезненным спазмом, начинало жутко тошнить, а мысли плыли, растворяясь друг в друге. На девушку наваливалась слабость, и она знала, что это происходит с ней от голода. Но несмотря на это знание, Эс-тридцать не могла заставить себя есть: нежелание перерастало в отвращение к еде, и бывало, что Эс сидела над стаканом йогурта, не в силах уговорить себя поесть, и плакала. Она и сама не понимала, что с ней происходит и почему, и не знала, к кому обратиться за помощью. Как никогда она чувствовала себя одинокой и беззащитной в эти часы и проклинала свою жизнь. И это она тоже лечила кофе.
Чаще же Эс-тридцать пила кофе от нечего делать, просто чтобы занять руки и убить время.
Она уже и не могла припомнить, по какой именно причине пошла пить кофе в ту ночь, но всё-таки поднялась с постели. В ушах у неё тут же зашумело, перед глазами упал чёрный занавес. Эс недолго постояла, опершись о стену, выжидая, когда это пройдёт, но ни зрение, ни слух не прояснялись. Тогда девушка осторожно сползла на пол: шум ушёл, сплошная чернильная пелена превратилась в кляксы.
«Ну, уже лучше», — рассудила Эс-тридцать, вставая и выходя из комнаты.
Не успела она сделать и пары шагов, как муть вернулась в её голову, отключая зрение и слух. Чертыхнувшись, Эс снова опустилась на колени: на сей раз уловка не помогла. Голова тяжелела, звон в ушах становился громче. Эс-тридцать почувствовала, что падает, или, по крайней мере, ей так показалось. Тяжесть резко ушла, прихватив с собой чувства. Звон в ушах пропал, но слух после этого не вернулся, перед глазами по-прежнему была кромешная тьма. Ко всему прочему Эс-тридцать перестала ощущать своё тело в пространстве. Девушка не могла бы с уверенностью сказать, лежит она или сидит, где её рука, а где нога: она не могла этого увидеть и не могла позвать на помощь — по крайней мере сама Эс не слышала своего голоса и даже не могла знать, есть ли он у неё ещё. Она превратилась в разум в вакууме, и это было страшно.
Ей казалось, что пребывание в этом состоянии длилось бесконечно долго. Его хватило бы, чтобы подумать обо всём на свете, найти все ответы, которые прятались в глубине сознания Эс-тридцать. Но ей ни о чём не думалось. Казалось, что вакуум, окружавший её сознание, проник внутрь и начал вытягивать все мысли, воспоминания и желания. Оставался чистый лист, и Эс никак не удавалось хоть что-нибудь на нём написать.
Отступало это новое состояние постепенно, медленно, словно не желая отпустить девушку. Но чувства и рассудок всё же вернулись, и Эс-тридцать обнаружила себя лежащей на полу в коридоре. Её окружала темнота ночи, в окно светила луна и пел ветер, пол был холодным и шершавым, и никогда прежде Эс-тридцать не думала, что будет так рада простым вещам.
Она приподнялась на локтях и повернула голову туда, где в темноте блестело ростовое зеркало: из него на Эс-тридцать смотрело страшное существо. Оно было похоже на то, что Эс видела в пузатом боку чайника: с заострёнными ушами и бледно-голубой кожей. Теперь оно выглядело несколько хуже: светлые волосы спутались и налипли на лицо, щёки запали, заостряя тонкие черты лица, глаза, обсидиановые, как и в тот раз, ввалились. Но самым жутким в этих глазах была не ежевичная тьма, а то, что теперь их было четыре. Никакая ночная темнота не могла создать перед взором Эс-тридцать такой иллюзии! Образуя полукруг, внутренним углом направленные к переносице, на её лбу блестели ещё два угольно-чёрных каплевидных глаза!
Чуть не задохнувшись от ужаса, Эс-тридцать отползла к противоположной стене. Веки лишних глаз сомкнулись и начали срастаться. Девушка широко распахнутыми от ужаса глазами смотрела на эту диковинную метаморфозу. Но стоило ей моргнуть, как внешность Эс снова пришла в норму: обычные уши и всего два глаза на уставшем и осунувшемся мертвенно-бледном лице.
Эс не стала долго раздумывать о том, что это было и почему оно с ней произошло. Руки её тряслись от ужаса, ноги не держали. На четвереньках Эс-тридцать доползла до своей кровати, не смогла забраться на неё и так и уснула, сидя на полу, положив голову на одеяло.
Видевший всё это Рогатый не мог не думать о том, какая же она жалкая, эта принцесса, о том, что уж Орсолья бы так себя ни за что не повела. Потому что у Соль была толпа подданных, перед которыми нужно было держать лицо. Не существовало такого страха, такой усталости, что заставили бы её потерять его. Но Эс-тридцать не была Орсольей, она забыла себя, забыла свою жизнь. Нельзя было требовать от Эс того, что делала принцесса. Пока нельзя...
Тяжёлый шелестящий вздох прорезал ночную тишину, и Рогатый, так и не удосужившийся поднять девушку на кровать, растворился во тьме.
