В некоторой степени Эс-тридцать было даже интересно, к чему эти метаморфозы в конечном итоге приведут её. Чтобы узнать результат поскорее, она хотела бы переживать это превращение каждую ночь, но знала, что в таком случае страх, скорее всего, сведёт её с ума. Эс уже сейчас было плохо: что бы ни произошло с ней этой ночью, оно до крайности вымотало девушку, и теперь ей требовался отдых.
Мать нашла Эс-тридцать на кухне в весьма плачевном состоянии: сонную и нервную, с ввалившимися глазами и трясущимися руками — но предпочла не обратить на это внимания.
— В половине третьего будь готова, — велела она дочери, не переступая порога кухни, где та пила кофе.
— К чему?
Эс не припоминала, чтобы что-то обещала матери или планировала на этот день, но мысли её в последнее время плавали медленно, смешивались и путались, и если бы даже Эс-тридцать сказали сейчас, что она на самом деле живёт вовсе не по этому адресу, она бы серьёзно об этом задумалась, вместо того, чтобы отмести откровенную чушь. Так что слова матери заставили Эс-тридцать задуматься лишь о том, не забыла ли она чего важного.
— К психиатру поедем, — подсказала мама. В голосе её слышалось раздражение. — Тебе твой психолог велела обратиться.
Такой расклад совсем не устраивал девушку, и не только потому, что мать как всегда сообщила ей о записи в последний момент, наплевав на то, что у Эс могут быть свои планы. Брови её изогнулись, глаза округлились.
— А я, вообще-то, не хочу, — возмущённо заявила Эс-тридцать. — Я обещала тебе, что схожу к психологу, и я сходила, больше…
— Милая моя, — перебила её мать, всем своим видом показывая, что милой дочь она считает в самую последнюю очередь, — уж если ты взялась лечиться, надо заканчивать! Ты едешь!
Спор ни к чему бы не привёл. Ну разве что у обеих ещё сильнее могло испортиться настроение. В такие моменты Эс-тридцать почти ненавидела свою мать, эту женщину, позволяющую себе распоряжаться чужой жизнью и временем. Эс уже не была маленькой девочкой, она хотела бы получить хоть немного свободы, но пока ей ясно давали понять, что во время проживания под этой крышей, Эс обязана жить по чужой указке. Её ни в грош не ставили, могли накричать или ударить, совершенно не боясь ответа: разве могло это нелепое существо, не приспособленное к жизни в Реалии поднять на них руку или голос? Нет, Эс была всем обязана своей семье.
Непонятно было только, как они собираются однажды отпустить её? Родители не всегда будут живы, и когда-нибудь Эс-тридцать придётся самой решать, что делать со своей жизнью дальше. Она даже представить не могла, что с ней тогда будет.
Не могла девушка понять и того, зачем, если эта семья так к ней относится, если Эс-тридцать вызывает у них одно лишь раздражение, было забирать её из Хрустального Замка? Разве всем не было бы лучше, останься она там? Родители радовались бы, глядя на сестру Эс, а сама девушка никогда не снимала бы с себя имени Орсолья и на расставалась с Рогатым, которого её мнение интересовало.
В глубине души Эс-тридцать понимала, что её любят. Но это была странная и извращённая любовь, та, о которой говорил ей чёрт, присущая людям Реалии. Они предпочитали захватывать объект своей любви в полную власть и тотально распоряжаться им. Так было проще контролировать сохранность объекта и поддерживать его жизненно важные функции. Эс стала заложником именно такой ситуации и уже не надеялась выбраться — демон не навещал её, зато всё чаще приходили мысли о суициде — такая жизнь была не нужна Эс-тридцать. Её надсмотрщики могли сколь угодно распинаться о своей любви и том, как хотят, чтобы их дочь была счастлива. Проблема была лишь в том, что счастливыми разных людей делают разные вещи, и о том, что могло бы принести счастье Эс-тридцать, её никто никогда не спрашивал.
В половине третьего мать, как и обещала заехала за Эс-тридцать и отвезла её в странное место. На приёме у психиатра девушка никогда прежде не была и толком не знала, чего ждать, однако лечебницы для душевнобольных в фильмах видела, и это место на них похоже не было.
Здание высотой всего в один этаж было крохотным и очень тёмным внутри. Узкие тускло освещённые коридоры со стенами, обитыми панелями, крайне неудачно имитирующими дерево, стенды с затёртыми брошюрками, и никого — здание словно пустовало: ни лиц, ни звуков. Регистратура отличалась от виденных Эс в обычных больницах лишь отсутствием перед ней очереди. Мать подтолкнула девушку поближе к стойке и протянула направление.
Сидевшая в регистратуре сестра с написанным на лице крайним неудовольствием оторвалась от журнала. Оно была одной из тех неприятных особ, хамоватых и внешне похожих на жаб, которых воображение рисует всякий раз при слове «регистратура». Скорчив презрительную гримасу, женщина сцапала направление, пробежалась по нему водянистыми глазками и уставилась на Эс-тридцать. Она долго изучала девушку прежде, чем спросить:
— Сколько тебе лет? — У неё была манера выбулькивать слова, крайне подходящая к внешности.
— Семнадцать, — ответила Эс.
