Эс-тридцать встала, внутренности у неё закипали. Зачем было устраивать эти расспросы, если в итоге всё равно заключение делал кто-то другой? Зачем психологу понадобилось посылать её к психиатру, если тому был нужен вердикт психолога, чтобы отправить Эс обратно, к тому первому психологу. Девушка уже начинала понимать того выбежавшего на дорогу мальчика: от этих взрослых дебилов и их запутанной системы с таким неимоверным количеством инстанций, что пока разберёшься, какая тебе нужна, уже забудешь, чего, собственно, надеялся добиться, хотелось убежать поскорее и подальше. Мальчик, может, этого и не знал, зато Эс-тридцать прекрасно было ведомо, куда на самом деле в таком случае приведёт её эта дорога. И она знала, что там лучше. Черти, ленивые и безответственные, и те смогли лучше организовать свой мир!
Ждавшая её в коридоре мать сидела, уткнувшись в телефон. Она нехотя оторвалась, услышав, что Эс вышла, и повернулась к дочери.
— Ну что?
— Ей надо, чтобы я сходила к психологу, — не вдаваясь в подробности, сказала Эс.
По решимости матери довести это дело до конца, а свою дочурку — до палаты с мягкими стенами, было ясно, что Эс придётся идти к психологу ещё раз или два, или десять — словом, сколько понадобиться, лишь бы порадовать маму. Саму её такая перспектива совсем не прельщала, но, как это было обычно, мнение Эс в расчёт не принималось.
— Вот что, — рассудила мать, — я поеду, я тебе тут не нужна… Ты же сможешь сама добраться до дома?
За дорогой пролегали трамвайные пути, по которым ходил одинокий трамвайчик, так что Эс, конечно, могла бы уехать отсюда, если бы только психолог не заявила, что для работы с девушкой ей нужно заключение психиатра, чем окончательно бы подорвала веру Эс-тридцать в здравый смысл в Реалии и заставила её броситься под железные колёса. Пока же Эс-тридцать кивнула в ответ матери, и та удалилась.
Сжимая в кулаке выписанное психиатром направление, Эс следом за матерью вышла на улицу. Шёл дождь, капли упруго отскакивали от сосновых веток. Мать уходила быстро и не думала оборачиваться.
Психологи сидели в основном здании, большом и шумном, с выкрашенными в розовый стенами. Здешние коридоры не пустовали: их наполняли дети и уставшие родители. Малыши, похоже, совсем не соображали ни где находятся, ни кто они, вообще, такие: они кричали, визжали и бегали, пытались общаться на какой-то нечленораздельной каше вместо речи, щипались и толкались, а родители уже совсем отчаялись что-то сделать и просто пытались удержать детей рядом с собой. Эс-тридцать не понимала одного: что во всём этом ужасе делает она? Положим, у неё есть некоторые проблемы с семьёй, да и с головой тоже, но в один ряд с этими детьми она становиться не собиралась. Мать может выгнать её из дома, не дав одеться, но сюда Эс-тридцать не ляжет!
Кабинет был светлым и тихим — видимо, дверь была с прекрасной шумоизоляцией. Сама психолог выглядела растрёпанной и нервной. Откровенно говоря, Эс-тридцать её понимала: попробуй-ка поработать в подобном месте и не спятить.
— Ну, — сказала она, пытаясь привести в порядок волосы, когда Эс села на стул возле её стола — не напротив, как это бывало прежде, а рядом — это показалось девушке странным, — рассказывай.
Едва удержав внутри кислую мину, Эс-тридцать положила направление ей на стол.
— Мне нужно подтверждение, что я не совершу самоубийство, — пояснила девушка.
Брови женщины лукаво изогнулись, словно ей было искренне интересно. Хотя, может, ей и правда было приятно поговорить наконец с кем-нибудь вменяемым.
— А ты не совершишь?
— Не знаю, — честно ответила Эс.
По всему выходило, что её ещё долго будут держать здесь или мотать по другим больницам, потому что эти чужие люди заметили, что с Эс-тридцать происходит что-то не то. Можно было отпираться или сказать правду — но они всё равно что-то видели и продолжали копать. Впервые Эс-тридцать подумала, что ей, возможно, смогут помочь, если только она сама это позволит. Девушка решила быть честной.
— У тебя возникали об этом мысли?
Голос психолога был вкрадчивым, и это раздражало Эс. Они не были друзьями, и ей не нравилось, когда кто-то пытался сделать вид, что они с Эс-тридцать близки. И всё же девушка старалась терпеть.
— Возникали, — согласилась она. — Всё время возникают.
— И как бы ты это сделала?
Этот вопрос несколько огорошил Эс-тридцать, хотя ответ для неё был очевиден. Просто она до того привыкла слышать в ответ на все свои попытки обсудить собственное состояние пошлую фразу: «Суицид это не выход!», что ничего другого даже не ждала. В мыслях своих она сколь угодно раз после этой фразы кричала: «А что выход?». Людям, увы, было не объяснить, что после смерти она попала бы в лучший мир — хотя это, конечно, факт сомнительный — где её понимают, без того, что чтобы Эс-тридцать сочли сумасшедшей. Поэтому она молча кивала всякий раз и пыталась отвести внимание от своей персоны.
Теперь же, когда ответом служила совершенно иная фраза, Эс растерялась. Ей понадобилось время, чтобы отогнать непонадобившийся шаблон разговора.
