Пока же Эс всего лишь подошла в к двери в кабинет психиатров, постучала и вошла. Принимавшая Эс-тридцать женщина что-то увлечённо писала, второй на рабочем месте не было. Поглядывая на это пустое место и не дожидаясь приглашения, девушка села. Психиатр оторвалась от заполнения бумаг.
— А, это ты. Давай посмотрим, — сказала она, нетерпеливо протягивая руку за заключением.
Эс-тридцать обречённо отдала его: она уже не верила, что может произойти что-то хорошее, что её могут отпустить. Надо было бежать отсюда, как тот мальчишка…
Психиатр несколько раз перечитала написанное — наверное, сама не могла разобрать эти каракули — и перевела взгляд на Эс.
— Мы, — начала она таким тоном, словно объявляла девушке смертный приговор, доставая лист бумаги, — не можем тебя лечить — ты слишком взрослая…
«Да вы издеваетесь!» — только и подумала Эс-тридцать. Что ей теперь, целый год мотаться вот так из одной клиники в другую, пока она не достигнет совершеннолетия и не сможет пройти курс лечения? Нет, их система решительно сведёт её в могилу раньше!
Дописав что-то, женщина протянула листок Эс, та взяла его и покутила в руках: адрес.
— Это больница, — пояснила психиатр, видя замешательство девушки, — будешь получать там таблетки и работать с психологом. Держать тебя там никто не будет, не бойся.
Ну да! Не бояться! Кажется, такое она уже слышала… Точно, от того первого психолога, которой было остро необходимо заключение психиатра, которая уверяла, что таких «небуйных», как Эс-тридцать в психи не записывают и не лечат. А оказывается, очень даже! Как после этого верить взрослым? Всякий раз они врут ей, словно маленькому ребёнку, словно боятся спугнуть. Ей не доверяли. В конечном итоге деться Эс-тридцать всё равно было некуда, но такое отношение унижало её достоинство.
Поблагодарив за помощь и потраченное время, Эс вышла. На негнущихся ногах она доплелась до остановки, залезла в единственных ходящий сюда трамвай и только тут, сжав в руках заключение психолога, разревелась. Как старалась она вписаться в Реалию, привыкнуть к жизни в ней, полюбить этот мир! Но он раз за разом отвергал её протянутое сердце. Хочешь с кем-то общаться? Нет, тебя не поймут. Нормальных отношений с семьёй? Снова нет. Какая тебе семья, если эти люди тебе не доверяют? Надеешься однажды начать жизнь с чистого листа? Не будет у тебя чистого листа! Получи клеймо на всю жизнь!
Придя домой, Эс-тридцать долго полосовала свои руки, вымещая злость на взрослых, заклеймивших её, на весь этот мир, неспособный полюбить и принять её. Она ненавидела себя, как никогда прежде и вновь малодушно помышляла о смерти.
Матери, снова пытающейся казаться заботливой и внимательной, Эс швырнула все выданные ей бумажки: как тут себя ни веди, что не говори, чёртовы взрослые всё решат за её спиной, да ещё обвинят девушку в том, что она пожелала сама распорядиться своей жизнью и потому что-то от них утаила. Когда исход предопределён и от тебя не зависит, можно даже не пытаться строить из себя нечто лучшее, чем есть на самом деле: Эс-тридцать в открытую истерила.
Мать не обратила на состояние Эс ни малейшего внимания: может, привыкла, а может, ей было всё равно — она внимательно изучила направление и очередной адрес и вскоре привезла дочь в новое заведение. Заплаканная с окровавленными руками Эс-тридцать была на грани нервного срыва, ещё одно погружение в себя было чревато серьёзными последствиями для её психики. Если где-то в глубине её сознания существовал предохранитель, удерживающий разрушительную силу внутри, то он должен был вот-вот слететь, и нечто неведомое, но губительное вырвалось бы наружу и ураганом смело Эс-тридцать, причинив тяжёлые травмы её семье.
Выползшая из машины девушка без особого энтузиазма разглядывала очередное место её предполагаемого содержания. Два этажа, выложенные красным кирпичом, и деревянные рамы окон, никакого двора и высокого забора — лишь короткая тропинка, клумба в огромной покрышке да непонятное дерево, похожее на яблоню, тяжёлая железная дверь, рядом с которой, облокотившись о стену, курил человек в белом халате. Оно не было похоже на больницу — скорее, на жилой дом, совсем как все строения, окружавшие его. И всё же висящая над курильщиком вывеска ясно гласила: «Психоневрологический диспансер №4».
Позже, когда Орсолья будет заходить на эту улицу во время прогулок, наслаждаясь майским теплом и душными цветочными ароматами, улица будет казаться ей почти родной, стоящие на ней двухэтажные, большей частью деревянные дома станут навевать уют. Но тогда Эс не чувствовала ничего, кроме усталости и желания убраться отсюда.
Тем не менее подталкиваемая матерью в спину под насмешливым взглядом курящего Эс-тридцать вошла внутрь.
