Внутренностями диспансер тоже напоминал обычный подъезд: выкрашенные в зелёный стены, каменная лестница с витыми периллами: кое-где металл был погнут, а дерево — выщерблено. Перед ступеньками стоял лакированный деревянный стул и две коробки — с использованными и новыми бахилами. Над стулом висела памятка о том, что бахилы требуется надеть. Местечко было приятнее двух предыдущих хотя бы потому, что тут не было ни шумных детей, ни жабообразной ленивой медсестры. Эс подумала, что оно могло бы ей понравиться, и если здесь всегда так тихо, то тут можно провести некоторое время, но решила не загадывать, чтобы не получилось, как с предыдущей клиникой. На пролёте между этажами висел ещё один листок, сообщающий, что пациентам полагается иметь сменную обувь, без которой заходить на второй этаж не следует. Эс-тридцать поднялась вслед за матерью. Сменной обуви у неё, ясное дело, не имелось, так что девушка довольствовалась бахилами.
Женщина отыскала дверь, за которой, судя по табличке, скрывался главный врач, и постучала. Ей никто не ответил, и она постучала вновь. Из соседней двери показалась медсестра с чашкой в руках.
— Доктор ушла уже, — сообщила она пронзительным высоким голосом. — Она до четырёх принимает.
Мать Эс-тридцать выглядела не то возмущённой, не то удивлённой, она задрала рукав и посмотрела на часы: было три с четвертью.
— Четырёх нет ещё! — заявила она, словно надеясь, что от её гнева главврач вдруг появится.
Сама же Эс прекрасно понимала, что этот спор ни к чему не приведёт, и имела даже неосторожность понадеяться вернуться домой и хотя бы остаток дня провести в покое, отходя от сегодняшних переживаний. Но тут отворилась ещё одна дверь, и в проёме показалась другая молодая женщина в белом халате: она, по-видимому, тоже уже собиралась покинуть рабочее место, но решила избавиться от назревающего конфликта — наверное, в таких местах это очень неприятно.
— Давайте я вас приму, — мягко предложила она, жестом приглашая Эс-тридцать и её мать в свой кабинет. — Что вас беспокоит? — спросила она, беря в руки направление, словно его было недостаточно. Говорила женщина мягко, но в голосе всё равно слышалась настойчивость.
— Она себя режет! — встряла мать, хотя вопрос был адресован не ей. Психиатр переключилась на заключение психолога, а мать продолжала: — У меня только одна просьба: чтобы препараты не влияли на концентрацию — у неё скоро экзамены.
«Приплыли, — думала про себя Эс-тридцать. — Всё и сразу ей подавай! Сдаёт меня в психушку, и при этом надеется, что я смогу доучиться!»
У неё и без того не хватало ни моральных сил, ни мотивации на учёбу — она казалась чем-то бесполезным и не необходимым. Эс-тридцать продолжала учиться лишь потому, что до сих пор не могла определиться со своим будущим, она так и не нашла того, что сделало бы её счастливой. В окружении людей, которые не верили в Эс и велели ей жить по собственной указке и своему опыту, девушке казалось, что она вообще не сможет быть счастлива. Она отчаянно нуждалась во внимании и добром слове, но мать считала, что таблетки станут прекрасной альтернативой.
— Подождите, — велела ей психиатр, давя улыбку. В этой улыбке — почти насмешке — Эс-тридцать угадала свои собственные мысли, и ей стало немного спокойнее, — мы её пока ещё не принимаем.
Мать Эс выглядела крайне обескураженной и расстроенной, словно сдать дочь в руки психиатров было пределом её мечтаний, и он снова не был достигнут. Женщина в халате между тем продолжала, обращаясь к девушке:
— Завтра здесь будет главный врач, чтобы поставить печать, и ты сможешь написать заявление.
Почувствовав свободу, Эс-тридцать даже как-то приободрилась. Мало того, что эта женщина выглядела так, словно искренне хотела помочь ей, так она ещё и давала девушке право самой решить. Впервые разрешение на вхождение в свою жизнь Эс должна была дать сама, а не доверить это матери.
— Я, вообще-то, не хочу здесь лечиться, — заявила Эс-тридцать.
Вопреки её ожиданиям, мать на это никак не отреагировала: не стала кричать и даже не одарила дочь надменно-презрительным злым взглядом. Она продолжала смотреть на психиатра так, словно Эс вообще ничего не говорила и даже, может, не присутствовала в кабинете.
— Как знаешь, — не стала настаивать психиатр. — Твоё направление будет храниться у нас, если изменишь решение. Не год, конечно, но месяц где-то можешь подумать.
Мать так ничего и не сказала Эс-тридцать, ни когда они покидали диспансер, ни когда ехали домой. Девушка даже не знала, может ли она теперь вздохнуть с облегчением и надеяться, что от неё отстанут, или ей стоит бояться чего-то добровольно-принудительного? Что может вытворить с ней эта женщина, уверяя, что всё делает во благо Эс, она даже представить себе не могла.
Но пока мать бездействовала, лишь за ужином сказала дочери:
— А я считаю, тебе нужно пройти там лечение. Тебе помогут.
