Наконец, дверь кабинета отворилась, выпустив заплаканную и очень растрёпанную женщину, и Эс-тридцать проскользнула внутрь, подальше от людей с туманным взглядом. Кабинет был светлым, но каким-то необжитым: психиатр не стремилась окружать себя личными вещами — только рабочая канцелярия — и казалось, что она вот-вот покинет диспансер. В последующие визиты ничего не менялось, и девушка решила, что ей так, наверное, просто комфортно. У той женщины, что принимала её в отсутствие главного врача, в кабинете тоже не было ничего лишнего, но и сама психиатр выглядела строгой и утончённой. Лечащий же врач Эс-тридцать коротко стригла волосы, покрывала себя татуировками и, по заверениям главврача, должна была легко найти общий язык с Эс.
Эс-тридцать осторожно опустилась в кожаное кресло возле самой двери. Бело ещё одно, стоящее ближе к столу психиатра, но на нём обычно лежала её куртка. Женщина подняла голову и приветливо улыбнулась.
— Как себя чувствуешь? — спросила она, всегда начинавшая беседу с этой фразы.
— Ну… У меня судороги, — призналась Эс, прежде никогда ей ни на что не жаловавшаяся. Она обычно говорила: «Хорошо», получала рецепт на таблетки и возвращалась домой. — Пальцы дёргаются, я ничего с этим сделать не могу.
— И тебе это жить мешает?
Вопрос огорошил Эс, она крепко задумалась.
— Нет, — ответила девушка наконец, рассудив, что рука — всё-таки не жизненно-важный орган, — но…
— Вот раз не мешает, — перебила её психиатр, — то и не беспокойся. Незачем переживать из-за пустяков.
Более чудного доктора Эс-тридцать ни до, ни после не встречала. Услышав это, девушка жутко возмутилась в глубине души: как это так — лечащему врачу всё безразлично её состояние?! Но немного позже она поняла, что такая философия на самом деле — довольно правильная штука, и Эс могла бы избежать множества стрессов и нервных срывов, если бы следовала ей. Девушка уже даже не помнила лица своего психиатра, но эти слова надолго въелись в её память.
Даже теперь, лёжа в своей постели и глядя в пустоту потолка, чувствуя, как стучит по ладони безымянный палец, Эс-тридцать усмехалась: ничего не мешало ей жить.
Она вспоминала и ещё кое-что. Тот странный вопрос, который был в первом тесте. Ворует ли кто-нибудь её мысли? Дело было даже не в самом вопросе, а в реакции психолога на него. Теперь Эс и впрямь иногда чувствовала, что в её голову кто-то залез.
Нет, её мысли не воровали — напротив, возникало ощущение, что кто-то хранит в голове Эс-тридцать собственные. Доступа к этим мыслям девушка не имела. Эс понимала, что мысль есть, но поймать и подумать её не получалось, словно она была намыленной и скользкой. Эти мысли дурили Эс-тридцать и подшучивали над ней, и девушка на самом деле думала временами, что сходит с ума.
Все эти воспоминания окончательно испортили и без того не слишком радужное настроение Эс-тридцать. Не помогали ей больше ни чай, ни кофе, ни антидепрессанты. Девушка свернулась калачиком — судорога к тому времени уже отпустила пальцы — и попыталась заснуть. Сон не шёл. Более того, Эс-тридцать почувствовала в комнате чьё-то незримое присутствие. Она вскочила и огляделась: на первый взгляд в комнате больше никого не было. За расписанной дверью лежала темнота, в которой Эс тоже никого не замечала. Она вернулась в постель и попыталась зарыть глаза.
«Здесь никого нет, — шептала она себе, как в первый раз, когда к ней явился Рогатый. — Только ты и твоё больное воображение».
Но страх и не думал отступать, он упрямо тянул к Эс свои липкие щупальца, мешая погрузиться в сон. Девушка ворочалась на постели, то и дело оборачиваясь к двери, оглядывая комнату лишь за тем, чтобы ничего не обнаружить. Но кто-то был здесь, даже если Эс его не видела: в этом она была уверена. С одной стороны девушке хотелось смело выкрикнуть: «Покажись!», с другой — она безмерно боялась, что покажется вовсе не Рогатый, и сделает с ней неведомо что. Ещё страшнее становилось от внезапного осознания, что черноглазый мог читать её мысли, возможно, могут и другие, и прячущийся уже услышал её напускную браваду.
«Да поставь ты экран защитный», — мелькнула мысль в голове.
— Да какой ещё экран?! — в голос возмутилась Эс-тридцать. Мысли, то и дело проносящиеся в её сознании, порой выводили из себя своей нелепостью и навязчивостью. — Что ты несёшь-то такое всё время?
«Поставь, говорю! — мысль была настойчива. — Поставь. Тебе нужен экран. Экран, экран, экран!»
Теперь уже Эс-тридцать не смогла бы уснуть, даже если бы незваный визитёр убрался — чёртова мысль прилипла намертво и не собиралась уходить. Эс знала: если не выполнить её требований, она, может, сейчас и заткнётся, зато будет всплывать потом совершенно не к месту, на экзамене, в душе, в неловких паузах в разговоре.
— Ладно, — согласилась девушка, закатывая глаза, — и как его ставить?
