Рука её почти произвольно — по крайней мере, так казалось самой Эс-тридцать — поднялась вверх, в ладони появилось зелёное сияние. Оно понемногу начало разрастаться, тонкой плёнкой поползло к кончикам пальцев, сорвалось с ногтей и полетело к стенам, прилипло к ним такой же тонкой плёнкой и в конце концов, соединившись, окутало комнату изнутри. Эс-тридцать сразу стало спокойно — страх, вызываемый демонами, пропал. По хорошему, ей бы задуматься, откуда, вообще у неё взялся такой навык, но девушка была слишком вымотана магией и почти сразу провалилась в сон. Едва её голова коснулась подушки, как защитный барьер пал.
Всё чаще ловила себя Эс-тридцать на том, что видит во всём негатив, что сперва отыскивает грязь в любом, даже, казалось бы, самом чистом. Она словно разучивалась сострадать, любить, видеть прекрасное. Эс никогда не была особо приветливой и радушной, не рвалась помочь нуждающимся, хотя иногда и на неё находило. Теперь же она всё реже ощущала что-то кроме презрения и недовольства по отношению ко всему миру. Будто некогда в ней горел огонёк, но теперь он гас, и Эс-тридцать, никогда не знавшая, что его питало, не могла ничего поделать. Она сознавала себя не слишком хорошим человеком, но знала так же, что поступки, сделанные через силу, ради того лишь, чтобы казаться лучше в чужих глазах, на самом деле только затянут её глубже во мрак. Всё, что делается, по мнению Эс, должно идти от сердца, а оно у неё превращалось в кусок угля.
Она поднялась с кровати, кое-как натянула на себя платье и пошла на остановку. Эс не слишком беспокоилась теперь о своём внешнем виде, она вообще мало, о чём беспокоилась... И это не мешало ей жить!
Да только жить ли? Эс не была уверена, что она живёт. «Я мыслю, — думала она, — а следовательно — я существую». Но следом за этой подкрадывалась и другая предательская мысль: «О, да! Ты думаешь, но больше-то ничего не делаешь! Разве это жизнь?!»
Девушка вспоминала Рогатого с его грустными, почти как у телёнка глазами: он тоже не переживал относительно собственного внешнего вида — и это не мешало ему существовать — и мало что делал на первый взгляд. Он поддерживал своё существование, но не более того. Было ли бы Эс-тридцать дело до того, что у неё бы появились рога, например? Едва ли. Хотя, может, это помогло бы ей убедить окружающих в том, что люди могут немного отличаться, но это не всегда плохо...
«Да ну их всех в задницу! — вдруг пронеслось в голове у девушки. — Не хочу я никого ни в чём убеждать. Пусть живут, как хотят. Хотят штампованных людей в нарисованных под копирку городах? Да пожалуйста!»
И от этой мысли тоже становилось легче. Потому ли, что в ней она уподоблялась чёрту, или потому что так посоветовала психиатр, но Эс тем свободнее дышалось, чем меньше она хотела переделать. Этот мир. Свою жизнь. Она чертовски устала бороться с ним за саму себя. Рогатый говорил, что это будет трудно, что надо быть сильной, самоотверженной, жить даже не ради счастья собственного, а ради чего-то большего, недостижимого... Эс-тридцать села в автобус. Заплакать у неё не получилось, хотя ком подступал к горлу. Наверное, это было из-за таблеток... Но Эс хотелось плакать: она разочаровала не только этот мир, но и другой, тот, что за гранью Реалии. Рогатый ждал от неё чего-то, родители ждали, учителя в школе ждали — и всё это было нужно не самой Эс-тридцать. Почему она должна жить ради кого-то другого? Что такого сделала, что обрубила себе все дороги к счастью?
«Это не ты их себе перекрыла, — услужливо подсказала мысль. — Это Рогатый. Если бы ты провела всю жизнь в Реалии, если бы не видела иного мира, ты бы не предъявляла претензий к этому. Ты могла бы быть счастлива здесь.»
Эс не нашлась, что возразить самой себе.
Начал накрапывать мелкий дождь. У девушки не было ни зонта, ни капюшона, так что, когда она вышла на тёплую, пахнущую сырым асфальтом, прибитой пылью и дождевыми червями улицу, волосы и платье Эс быстро стали сырыми. Она не стала останавливаться, чтобы переждать этот дождь, а сразу пошла в больницу.
Эс ходила ровно тем же маршрутом, каким привезла её сюда в первый раз мать: по узким тенистым улочкам, обрамлённым старыми двухэтажными домами. Некоторые из них были деревянными, другие — со вспухающим бетоном фундамента. У них была резные ставни и узорчатые решётки на окнах, за которыми стояли горшки с геранью и висела тюль, из них сквозь приоткрытые створки выходили погулять полосатые кошки, возле их фасадов росли разлапистые сухие тополя. Это было тёплое уютное место, оно нравилось Эс.
Может, дело было в том, что это место не было похоже на большинство улиц в городе, а может, от него просто веяло жизнью — старые стены хранили воспоминания своих жильцов и гостей, которые продолжали приходить и приезжать, потому что это была родная им улица. Переедешь из многоэтажки, и возвращаться будет не к чему. Да и зачем идти куда-то, если у тебя будет точно такая же квартира в точно таком же доме?
