В здании школы было тихо и как-то непривычно малолюдно.
«Наверное, сейчас урок,» — заключила Эс-тридцать.
Она не стала разыскивать свой класс и даже не пошла к расписанию — нет, Эс решила дождаться перемены в классном кабинете, который по счастливому стечению обстоятельств частенько пустовал. Так было и в этот раз, и только в лабораторной кто-то копошился. Эс приоткрыла дверь: её одноклассница перебирала ворох каких-то плакатов со стенда в конце класса.
— Ты не на уроке? — удивилась Эс-тридцать, даже не удосужившаяся поздороваться.
— Они кончились, — пожала плечами девушка. Это было удивительно: день только начался. Кому в голову пришло отменять уроки в конце года у выпускного класса? — А почему ты не ходишь?
Этот вопрос на мгновение выбил Эс-тридцать из колеи. Казалось бы. ожидаемое любопытство, но что ей ответить? Сказать правду, прослыть сумасшедшей? Соврать? Но что? А есть ли теперь смысл притворяться нормальной?
— В психушке лежу, — шмыгнув носом, проговорила Эс и опустилась на стул напротив. Она тоже принялась перебирать эти листы бумаги, но бесцельно, просто рассматривая.
На лице одноклассницы отразилось смятение, будто она пожалела уже о том, что спросила. Ситуация и впрямь была неловкой, и девушка так и сидела, покусывая губы и кидая осторожные взгляды на больную. Эс не двигались.
Вдруг в руки ей попала стопка фотографий, тех самых, групповых, что висели на стенде, тех, на которых не бывало Эс-тридцать, будто бы служивших доказательством её ясного разума. Эс перекладывала их одну за другой и радовалась: ни на одной её не было!
Восьмой класс, седьмой, шестой... Вот и она. Эс-тридцать рассмотрела свою улыбающуюся физиономию среди других детей. Она была ещё круглолицей, но уже тогда смотрела мудро, и эта детская улыбка не шла ей. Но примечательно было не это — Эс не помнила, как сделали эту фотографию. Не помнила себя такой. Она помнила двенадцатилетнюю Орсолью, хрупкую и болезную, думающую о толпе детей, не имеющую времени на пустые улыбки. И вот оно — чёртово доказательство того, что для взрослых не было никакого другого мира, и всю свою жизнь Эс-тридцать провела рядом с ними.
Она сумасшедшая.
Осторожно положив стопку фотографий на место, Эс встала и, не прощаясь, на негнущихся ногах поплелась прочь. Вся её жизнь была ложью. За что она боролась? Что оспаривала? Каждым своим словом Эс лишь забивала очередной гвоздь в крышку своего гроба... Правильно ей говорил Рогатый: надо бороться, не ожидая чего-то взамен. Даже он знал, что Эс ничего не дождётся! Рогатый... Да ведь его тоже нет. Может, даже и самой Эс-тридцать тоже нет.
С этой невесёлой мыслью девушка добрела до своего дома. Подъезд был гол и холоден, на пыльных белёных стенах царапали имена и ругательства, на лестничных пролётах пестрела шелуха от семечек. Так произойдёт и с ней? Из цветущей яркими красками Эс превратится в нечто голое и обшарпанное? От этой мысли делалось тоскливо, впрочем, от осознания собственной неизлечимой болезни делалось намного хуже, хотелось выть и лезть на стену.
В коридоре Эс снова резко ощутила головокружение и потерю координации, глаза заполнила тьма, слух перестал улавливать что бы то ни было — всё, как и в прошлый раз. Девушка, потеряв равновесие, рухнула на холодный пол и тут же попыталась встать: она не собиралась снова валяться посреди коридора. Опершись на руки — отчего-то стало казаться, что их больше положенного — Эс-тридцать поднялась и на ощупь побрела дальше. Впрочем, стоило девушке встать, как руки её потеряли чувствительность. Она снова стала бесплотным разумом без возможности переместиться куда-нибудь. В надежде, что, хотя она потеряла все органы чувств, контролировать тело ещё возможно, Эс осторожно сделала шаг. Она не была уверена, но девушке казалось, что она всё-таки движется, и она продолжила. Дойдя до места, где, по её представлению, должна была находиться кровать, Эс-тридцать упала и, как ей показалось, заснула.
Открыв глаза спустя некоторое время, Эс-тридцать обнаружила, что снова слышит и видит, а кроме того — что висит на батарее, словно мокрая тряпка. Перебирая шестью руками с бледно-голубой кожей, Эс неловко переползла на кровать. Она долго лежала, опустошённая, не думая ни о чём. Представлять, как она сейчас выглядит, Эс было страшно.
«Интересно, — подумала Эс-тридцать, — другие видят меня так же, или для них я обычный человек? Эй, Гниль, ты знаешь?»
Если Гниль и знал, он не ответил ей, а может, просто не хотел говорить с Эс-тридцать. Лишние руки начали понемногу втягиваться и терять синюшный оттенок. Зрелище было отвратительным — почему, интересно, Рогатый меняет облик так быстро? — знать, во что она превратится на этот раз, Эс не желала. Она упрямо таращилась в потолок, а потом и вовсе закрыла глаза.
