Она вошла в здание диспансера, такое же старенькое, двухэтажное, как и все другие на этой и соседней улицах. Оно было холодным и пахло медицинским спиртом и хлоркой — тем въедающимся в стены больничным запахом, от которого каждому делается не по себе. Эс-тридцать не обратила на него внимания: ей уже попросту не было дела до того, что с ней будет. Останется ли она в больнице, уйдёт ли — всё это не имело никакого значения, потому что чёртов диагноз грозил разрушить всю её жизнь. Какую роль в этом, казалось бы, нескончаемом кошмаре мог сыграть очередной день в клинике? Нет, ни малейшей...
Дверь одной из палат была приоткрыта: сквозь эту щёлку Эс успела заметить пожилую женщину, лежащую под капельницей. Возле неё хлопотала медсестра.
— Я чувствую себя раздутой, как пузырь, — жаловалась женщина.
— Это ничего, — успокаивала её сестра. — Это в последний раз. Это пройдёт.
«И потом, — горько усмехнулась про себя Эс-тридцать, — это ведь не мешает вам жить!»
Но она не остановилась возле палаты, а прошла мимо, в самый тёмный коридор, в котором не было окон, в одном конце которого выдавали таблетки, а в другом — сидела в кабинете психиатр Эс-тридцать. Девушка постучала и вошла.
— Ты рано, — заметила психиатр. Она ещё не успела надеть халат, и ярко-жёлтая, не по возрасту, футболка оставалась на виду.
— Хочу успеть в школу, — призналась Эс-тридцать, — хотя бы на пару уроков.
Она никогда не любила школу и не могла сказать, чтобы скучала по этому месту и людям в нём, но не имея возможности посещать занятия, Эс чувствовала себя ещё более оторванной от мира. Взрослые как будто издевались над ней.
— Не выдумывай, — говорили они, — ты такая же, как и все. И ты должна жить так же, как живут все в Реалии.
Говорили это и тут же запирали в больнице для людей с психическими отклонениями.
Взрослые были чудными. Эс вспомнила теперь первую свою встречу с ними, вспомнила, какими серыми и грубыми они тогда ей показались, как они не разбирались ни с детьми, ни с чертями, ни с их общими проблемами — они применяли силу. Иногда ударить проще, чем договориться, и они предпочли обрушить Замок на головы детей. Может, в глубине души они понимали, что их мир неправильный, что он уродлив, холоден и жесток, что он полон несправедливости и не терпит тех, кто хочет отличаться? Может, они понимали, что добровольно в Реалию никто не пойдёт?
Но это не оправдывало жестокость. Нет, скорее жители Реалии просто сами уподобились своему миру, стали холодными, нетерпимыми, несправедливыми. Они жили по плану, по лекалу, а оно в свою очередь предусматривало только такой способ разрешения конфликтов. Они не считали детей подобными себе, не хотели говорить с ними, не умели слушать... О, Эс-тридцать в полной мере ощутила это в первые годы своей жизни здесь!
— Как ты себя чувствуешь? — спросила психиатр.
Как она себя чувствовала? Одинокой. Ненужной. Уязвимой.
Один человек не изменит мир, и Эс-тридцать надоело с ним бороться. Она вдруг осознала, что это даже не усталость — дело было не в том, что нынешняя, настоящая Эс не была нужна Реалии. Нет. Просто этот мир тоже не был нужен Эс-тридцать.
Он только казался заполненным чем-то: на самом деле это были пустые города с пустыми людьми: как коробка с пустыми бутылками, в которую больше ничего не влезает. Это место было слишком одинаковым и слишком нелепым, бессмысленным, чтобы быть настоящим!
Эс перевела взгляд на психиатра.
«И она такая же! — подумалось ей. — Она полна безразличия и предрассудков. Она хочет сделать вид, что понимает меня, но если бы понимала, не пичкала бы таблетками! И одевается она нелепо! На этой бутылке есть этикетка, но она всё равно пустая...»
И тут Эс-тридцать саму себя одёрнула: «Вообще-то, она мне нравится».
Та первая мысль вовсе не принадлежала Эс-тридцать. Она была одной из тех, которые девушка давно уже обнаружила у себя в голове, скользких, которые не получалось поймать и подумать. Вот они какими оказались...
«Нет, — возразили ей скользкие мысли. — Она мне не нравится».
«Ты кто, вообще?» — прямо спросила Эс-тридцать у обладателя не её мыслей.
Голос хихикнул, зло и язвительно. «Я — это ты, — ответил он. — Новая ты, другая».
«Я с ума схожу, — решила про себя Эс-тридцать. — Вернее, уже сошла. У меня сгнила часть сознания, и эта гниль говорит теперь со мной». Правы были все психологи и психиатры, вынесшие её неутешительные вердикты: может, в семье Эс прежде шизофреников и не было, но она явно стала.
— Ты в порядке? — встревоженный голос психиатра вырвал её из задумчивости. — Эс? С тобой всё хорошо?
Девушка отчаянно закивала.
— Да, — пробормотала она, — всё в порядке. Я просто задумалась.
— О чём?
—Да обо всяком... — уклончиво ответила Эс. Она намеренно старалась звучать как можно более пренебрежительно, чтобы её больше ни о чём не спрашивали.
И это сработало. Одарив пациентку обеспокоенным взглядом, женщина отпустила Эс. Она получила таблетки и поехала в школу, в место для таких, как Эс, где ей было не место, где ей были не рады, но где было всё-таки спокойно и привычно находиться.
