– В Германии и Австрии все обстоит еще хуже, – ответил Серегин. – Если в России проблемы от неорганизованности и плохого планирования, то там – от географического положения, а с ним не поспоришь. Победить тактикой географию не удавалось даже милейшему Боне, то есть Наполеону Бонапарту. Центральные державы зажаты в тисках британской идеальной блокады, поэтому, несмотря на то, что германец стоит под Парижем и взял Ригу, в его фатерлянде не хватает буквально всего: от меди, железной руды и хлопка до продовольствия. В Германии, нормирующей все и вся, голод управляемый; в Австро-Венгрии те, у кого нет хлеба, могут просто сдохнуть, и никому до этого не будет дела. А еще Германия истекает кровью не меньше, чем Россия, Франция или Британия и там тоже не видят возможности победить своих врагов на поле боя. И в этот момент, когда Германией и ее сателлитами начинает овладевать отчаяние от предчувствия неизбежного поражения, у французских и британских правящих кругов возникает соображение, что добычу после победы лучше делить не на троих, а на двоих. Как в каком-нибудь восемнадцатом веке, при помощи британского и французского послов составляется симпатичный такой верхушечный заговор из депутатов Государственной Думы, министров, профсоюзных деятелей и прогрессивно настроенных генералов. В назначенный срок по железной дороге в столицу перестают поступать эшелоны с хлебом. Петербургский градоначальник издает распоряжение, что хлеба в городе вполне достаточно, но хлебные лавки закрываются одна за другой – хлеба нет. Начинаются голодные бунты. Как в пятом году, против народа бросают войска, но солдаты отказываются стрелять и присоединяются к восставшим. И тут, как чертик из табакерки, появляется некий комитет Государственной думы, который берет на себя функцию Временного правительства. И последний акт драмы – генералы-заговорщики врываются к государю-императору и под дулами пистолетов вынуждают его подписать отречение от престола. Все! Самодержавие на Руси низвергнуто – да здравствует республика.
Выслушав монолог Артанского князя, как обычно, от волнения украсившегося нимбом, крыльями и корзном, Горбатовский некоторое время молчал, а потом замысловато выругался, отводя душу.
– И что же из этого следует, господин младший архангел? – спросил он. – Неужто вы со своими возможностями не можете ничего изменить?
