– Так иди уже и посмотри на происходящее своими глазами, – разозлился его отец. – Я живу в Верхнем Краатце уже тридцать с лишним лет, но такой путаницы до сих пор не видал, могу тебя заверить. А если мастеровой и дальше продолжит забавляться, то я ему…
– Спокойно, папа! Я сейчас со всем разберусь. – Макс вошел в садовый салон и пожелал стоящим на веранде доброго утра, после чего шарахнулся сначала от незнакомого ему Фрезе, а потом от мастерового, воздевшего при его появлении обе руки, будто верховный жрец из «Волшебной флейты» в мольбе к Осирису.
– Бог ты мой! – воскликнул Макс. – Хаархаус, Адольф, на что ты похож?! Откуда ты явился в таком виде?!
Тот, кого сочли за мастерового, издал радостное бульканье и бросился в объятия Макса. Окружающие были вновь поражены. Как и до того со студентом, им не оставалось ничего, кроме как качать головами. Для Тюбингена это было чересчур.
– Я требую немедленного объяснения, Макс! – взревел он.
Граф Тойпен, дипломатическое искусство которого не дало никаких плодов, пожал плечами:
– Присоединяюсь…
Объяснить случившееся оказалось, однако, нелегко. Макс рассказал, что знал. Вечером он поехал в Шниттлаге, чтобы повидаться со своим другом Хаархаусом. Старый советник Кильман, конечно же, приготовил неизбежный «ост-индский» пунш: взяв по одной бутылке Клико и рауэнтальского, полбутылки рома, три ложки кюрасао и пробормотав над смесью волшебные слова: «Упсто-ля-перта-сумсум». Последнее было абракадаброй, но обязательной вишенкой на торте. Неизбежным было и действие пунша: нарастающее удовольствие, переходящее в безудержное веселье, сменяющееся внезапной усталостью. На первом этапе доктор Хаархаус согласился ехать с Максом в Верхний Краатц, на последнем оба уснули в экипаже. Посреди леса они перевернулись.
На этом месте мастеровой, внезапно оказавшийся знаменитым африканистом, хлопнул Макса по плечу и с видимым трудом, хрипло, но вполне разборчиво изрек:
– Верно! Там я и остался лежать!
– Совершенно невозможно, Хаархаус, – возразил Макс. – Ты плохо помнишь, что случилось ночью. Мы погрузили тебя назад в повозку, поехали дальше и тут уложили в кровать… Ридеке, твой выход! Ты уложил герра доктора в кровать?
Ридеке одновременно замотал головой и закивал, что выглядело весьма странно.
– Да, – ответил он, – я уложил его в кровать, с помощью Штупса, но это был не герр доктор, а… – он указал на Фрезе, – вот тот господин…
– А вы кто? – спросил Макс.
– Моя фамилия Фрезе, – вежливо ответил тот.
– И вас мы погрузили в нашу повозку?.. Так мы вас перепутали с доктором Хаархаусом! Получается, вы тоже лежали в лесу и крепко спали! Дедушка, папа, мама, Бенедикта, мальчики – держите меня семеро! Вот это история! В темноте мы погрузили не того, а бедолага Хаархаус остался в лесу!
После этого последовало еще немало вопросов и ответов. Но в целом в происходящее была внесена ясность. Тут же принялись готовить комнату для настоящего доктора Хаархауса и уложили его в кровать. Тому нужно было пропотеть. Баронесса считала, что следует приготовить чай из сирени, а Макс выступал за крепкий грог. Чихающего и кашляющего Хаархауса увел Ридеке. Тюбинген взял под руку студента и сказал:
– Теперь пойдемте в мой кабинет, герр Фрезе, вас же так зовут? Просмотрим ваши документы. Я несколько суеверен и люблю все чудесное. То, что вы попали в наш дом таким невероятным образом, вам на руку. Кроме того, мне нравятся люди со здоровым сном. Обычно это здоровяки. Ваш сон я бы назвал феноменальным. Думаю, мы договоримся…
Девушек утренняя путаница на долгое время обеспечила пищей для разговоров.
– Мне не нравится этот африканец, – заявила Трудхен Пальм. – В нем нет совершенно ничего геройского.
– Труда, не смеши, – возразила Бенедикта. – Сам Готфрид Бульонский едва ли произвел бы хорошее впечатление, проведи он ночь в лесу. Да и в людях ты совершенно не разбираешься, Труда. У доктора Хаархауса чудесные глаза. Он их с меня не сводил, пока стоял под каштаном. Говорить он не мог, и в этом взгляде было что-то невероятно трогательное. Увы, помочь мне было нечем, поскольку я не знала, кто он.
А мисс Нелли добавила:
– Мне казаться новый домашний учитель очень симпатичный человек. Так я его пожалеть, когда он не знать, куда деваться. Я хочу, Дикта, чтобы твой папа его оставить.
– Оставит, Нелли. Папа слишком добрый, чтобы его прогнать. Да и Фрезе лучше, чем Рейнбольд. Эту фамилию мальчики так просто не исковеркают. Из Рейнбольда у них уже вышел Хренбольд и не только.
– Фрезе – два пореза, – сострила Трудхен.
– Совершенно не в рифму, а если они и додумаются переделать Фрезе во фрезу, так в том ничего страшного нет. Это уже другое слово. Ненавижу, когда имена коверкают. Хотела бы я, чтобы герр Фрезе приструнил Бернда и Дитера. Они совсем уж зарвались. Будь это мои сыновья, давно бы отправила их в пансион!
– Посмотрим еще, как ты станешь воспитывать собственных детей! – засмеялась Трудхен.
– Уж точно получше, чем ты своих, – возмутилась Дикта. – Такие книги, какие ты читаешь, им в руки не попадут! И папильотки они крутить не будут!
