– А я могу, – сказала Бенедикта. – Бернд вчера вечером бросил Нелли муху в молоко.
– О, да это ничего страшный, – покраснела миниатюрная англичанка, а Бернд живо затараторил:
– Папа, ну же, Дикта снова ябедничает! Это неправда, что я нарочно…
– Нет, это правда, – заявила Бенедикта. – Ты невоспитанный мальчик! Никогда не станешь лейтенантом!
– Папа, послушай, пожалуйста, папа, послушай! Я хотел жужжалку для моей квакши, она все сидит и не выходит, даже когда погода хорошая. Герр Фрезе сказал, она есть хочет, я увидел жужжалку и хотел ее поймать, а когда рукой махнул, попал случайно в мисс Неллино молоко. Так оно и было, Дикта, и ты врешь: я это не нарочно!
– Не ссорьтесь, – решил папа. – Следующий раз лови мух на улице, Бернд! А еще лучше, перелови для начала тараканов у себя в голове!
– Папочка, – заговорил Дитрих, который не успел до конца прожевать, – можно тебя кое о чем попросить?
– Ну, давай.
– Можно нам после занятий покататься верхом с герром Фрезе?
– Как, вы еще и наездник, дорогой Фрезе? – спросил граф Тойпен.
– А, что вы, герр граф, но хотел бы таковым стать. Жизнь дана, чтобы учиться. Умение скакать на лошади тоже может пригодиться.
– Совершенно верно, – согласился Тюбинген. – Мальчики, пусть герр Фрезе оседлает моего старого Гвадалквивира, этот никому ничего дурного не сделает. Но только шагом или самой медленной рысью!
Дети обрадовались. Тем временем Ридеке принес почту и большую посылку. Тюбинген с привычной торжественностью открыл сумку и раздал конверты. Среди них оказались и письма для Макса и доктора Хаархауса. Оба эти господина любили поспать подольше и всегда опаздывали к завтраку. Конверты остались ждать их на тарелках.
– Как же так, фройляйн Труда? – удивился барон. – Ничего для вас? Удивительное дело. Я бы даже сказал, почти противоестественное. Зато есть послание герру студенту. Не стесняйтесь, дорогой Фрезе, читайте прямо за столом, если хотите! Мы привыкли разбирать почту за завтраком. Говорят, так делал сам Наполеон Первый.
– А Цезарь и вовсе читал и писал письма одновременно, – добавил Дитер.
– Очень рад, Дитер. Тот, кого зовут Цезарь, и не такое может, если он, конечно, не собака… Элеонора, Зеезен и старый Кильман дали согласие, а вот Бистритцены приехать не могут, поскольку вскоре ожидают прибавления семейства. Получается тринадцать человек гостей. Меня-то это не беспокоит, но ты, я знаю, питаешь слабость к красивым числам. Как с этим годом брачных союзов…
– Одно с другим никак не связано, Эберхард! Тринадцать человек не приглашают. Хотя бы потому, что среди гостей обязательно найдется кто-нибудь, кого это заденет. Какие у нас еще варианты?
– Выбор невелик. Думаю, нужно позвать Клетцелей. Нельзя же совсем сбрасывать юношу со счетов! С его покойным отцом я был на короткой ноге.
– Не будь у него такой жены… – обеспокоенно заметила баронесса.
Тюбинген отложил стопку газет, которую держал в руке.
– Да скажи ты мне, наконец, что ты имеешь против этой женщины, Элеонора?! Ну была она актрисой, но даже самые заядлые сплетники не нашли, что ей предъявить!
– Не нашли, – вставил граф Тойпен. – Может, девочкам пора? Идите, дети, но, инспектируя клубнику, пощадите моего крупного «Принца Уэльского», ему следует дозреть… Теперь мы можем говорить без обиняков! У Клетцель безупречная репутация. Да и на сцене она была всего два года, а отец ее профессор в Черновцах. Мне кажется, там есть университет.
– Это не имеет никакого значения, – колко заметила баронесса. – Двух лет на сцене более чем достаточно.
– Но ради всего святого, Элеонора…
– Сцена есть сцена, Эберхард, тебе это должно быть известно еще с лейтенантских времен. Ты, конечно, сейчас начнешь возражать в самых изысканных выражениях, но от этого ничего не изменится: перед искусством я преклоняюсь – людей же искусства переношу с трудом.
– Никак не могу представить себе искусство без тех, кто его создает!
– Потому я говорю, что хоть и с трудом, но переношу. А звание профессора в Черновцах мне и вовсе не нравится. Где вообще располагаются эти Черновцы? Где-то на Балканах? Так же, как я, мыслит, между прочим, и большинство родственников Клетцелей: Цибингены, Рёрахи, Трипенборны – все свели общение с ними к нулю. Они больше ни с кем не сношаются.
– Этих зазнаек не устраивало даже то, что Клетцель взялся за перо. Старый Рёрах полагал, что любой писатель – щелкопёр. Но довольно об этом. Клетцель обаятельная женщина, в Обер-Эллингене ее боготворят.
– Я недавно столкнулась с ними во время конной прогулки в Цорновском лесу.
– Надо же! Ну и как они выглядели?
– Она скакала верхом. Он выглядел роскошно. Но она… боже ж ты мой…
– Я думал, роскошно всегда выглядит она, – не удержался граф Тойпен.
– На ее наряд я внимания не обратила. Дело в том, что… Мальчики, идите займитесь своими делами! Дело в том, что… – баронесса понизила голос, – …что она была в штанах!
– Что? В штанах для верховой езды?
– Да, в штанах для верховой езды – таких широких, до колена – и в высоких сапогах! И сидела на коне как мужчина!
– Да чтоб тебя! Хотел бы я на это посмотреть!
