Баронесса слегка покраснела.
– Да что мне его знаменитость и состояние, – резко возразила она. – Тому, кого зовут Хаархаус, нечего заглядываться на баронессу Тюбинген. Хаархаус – немецкое слово для парика!
Тюбинген рассмеялся.
– Может, и так! Да, он виноват, что зовется не маркиз де Парик. Тогда бы ты, пожалуй, проявила к нему большее снисхождение. Раз уж на то пошло, разве у всей нашей родни благородные фамилии? Там и свиньи, и гуси, и адские привратники…
– Зато все старинные и благородные. Чего не скажешь о фамилии Хаархаус.
– С такой славой и он рано или поздно получит титул. Барон фон Хаархаус-Шниттлаге звучит получше. А Дикта не такая уж и горячая. Африканец ей интересен, но не настолько, чтобы сердце заходилось. Быть может, его фамилия приятна ей не больше, чем тебе.
– Ошибаешься. Дикта, к сожалению, вся в тебя. Для нее имя только дым и звук, как у Шиллера.
– Мне кажется, у Гете.
– Да как угодно. Она унаследовала склонность к либерализму. Хотя бы Макс не таков.
– Это ты говоришь после истории с Варновой? Угомонись! Хаархаус и мне не годится. При всем уважении к его деятельности, он слишком усердно изображает из себя героя, сверхчеловека. Я не любитель этих современных штучек.
Вошел граф Тойпен, поцеловал руку дочери и поприветствовал Тюбингена.
–
– В данный момент об Африкане Втором, точнее, правда, было бы называть его Первым.
– О Хаархаусе? Ах, что это за человек, дети! Могу ли я попросить немного меда, Элеонора? Сто́ящий человек! Как чудесно мы провели вчера время, слушая рассказы о его приключениях между Багелласом и Мавтитисом! Как ему пришлось отбиваться от телохранителей главы племени, а?! Нет, Элеонора, спасибо, сегодня я не буду есть яйцо. Я не очень хорошо спал. Он поразительно живо излагает, вам не кажется?
– Точно лучше, чем Макс, – ответил Тюбинген. – Тот будто язык проглотил!
– А ведь всю экспедицию провел бок о бок с Хаархаусом, – вставила баронесса.
– Нет, милое дитя, лишь часть, – сказал Тойпен. – В Валихадарибе он расстался с Хаархаусом и отправился через долину Аху-Эл-Банаб прямиком к горам Велкилборно.
– Как тебе удается запоминать все эти названия!
– Боже, Эберхард, это же интересно! Я сейчас изучаю язык багири, и это меня невероятно увлекает. Но, в самом деле, из Макса каждое слово будто клещами тянуть приходится. Я так и полагал, что юг произведет на него глубочайшее впечатление.
– Все эти шкуры пантер, украшения воинов, арабские ткани и прочее, о чем он упоминал в письмах, как-то все не прибудут, – пробормотал Тюбинген.
– Не будь несправедливым, Эберхард! – возмутилась баронесса. – Макс же рассказывал, какие козни ему строят на таможне в Марселе. Вещи все еще там.
– К черту барахло, Элеонора! Меня другое беспокоит: на юге Макс научился врать. Кое-что из его историй кажется мне подозрительным. Все, кто побывал в Африке, мухлюют, помяни мое слово!
– Хаархауса это
Тюбинген воспламенился.
– И ему я верю далеко не во всем! Папа, он нам только вчера рассказывал, как пил на брудершафт с королем Ассамуры или как там его, как они сначала сцедили кровь, потом плюнули в кубки, да неужели ты, черт побери, принимаешь все это за чистую монету?! И короля-то он приветствовал с помощью носа и прочее! Все это звучит до крайности маловероятно!
– Но, дражайший Эберхард, это же просто привычки! Когда мы пьем на брудершафт, то делаем это через чужой локоть, а потом еще и целуемся. Африканцам это показалось бы не менее безумным, чем их действия – нам. Кому попадья, а кому свиной хрящик.
– Церемонию братания с королем Ассамуры даже со свиным хрящиком не сравнить. Она явно являла собой нечто весьма неаппетитное. Кстати говоря, сколько Макс еще пробудет у нас? Я рад всем сердцем, что он здесь, но ведь ему нужно возвращаться на службу!
– Отпуск у него заканчивается только в середине ноября, – ответила баронесса. – Оно и хорошо: пусть отдохнет от тяжелой экспедиции у нас в поместье, а не в Берлине.
– Мне кажется, невзгоды пошли ему на пользу. Он выглядит бодрым и здоровым.
– Дети, давайте порадуемся, что его нелепый роман остался позади, – заявил Тойпен. – В этом же была главная цель поездки. Именно потому мы и отправили его в Африку! Да, он вернулся не таким словоохотливым, как прежде, но это пройдет. Не будем его мучить и оставим в покое! Для начала ему нужно, так сказать, акклиматизироваться…
С появлением девушек разговор прервался. Вскоре по лестнице кто-то неистово затопал. Это были мальчики, будто ураган пронесшиеся по дому, чтобы поцеловать руку матери, затерявшиеся в зарослях усов губы отца, подскочить с приветствием к каждому сидящему за столом и, наконец, акробатически вскарабкаться на свои стулья. За ними следовал студент Фрезе. Он остановился в дверях, вежливо поклонился присутствующим и приблизился к столу лишь после кивка барона.
– Доброе утро, дорогой герр Фрезе! Садитесь же! Как обстоят дела? Мальчики хорошо себя вели?
– Не могу на них пожаловаться, герр барон.
