Баронесса подозвала Кози. Мысли о женском рабстве в народе суахили ее явно взволновали.
– А ты, Макс? – спросила она. – Ты тоже так думаешь? Только поэтапно?
Макс, видимо, мечтал или думал о чем-то своем, поскольку вскочил и горячо закивал.
– Разумеется, мама! Только поэтапно!
Поднялся и Тюбинген, который собирался в поля. Он указал на посылку, прибывшую вместе с почтой.
– Элеонора, это книги из библиотеки.
– Пусть лежат. Я просмотрю их после ужина. Надеюсь, Мольденгауэр не послал мне снова слишком много модной литературы. В старых романах речь обычно идет о любви, а сейчас пишут как-то агрессивнее, что ли. Если там снова обнаружится что-то пера Товоте, немедленно пошли назад, Эберхард. Боюсь, как бы девочки не нашли.
С этим она и ушла. Тюбинген засунул газеты в карман и взял трость и шляпу.
– Какая у господина африканца программа на сегодня? – спросил он, подойдя к двери.
– Крокет, работа, бочка [23], работа, футбол, работа, – сказал Хаархаус. – Между подвижными играми от трех до семи страниц рукописи. Будучи наполовину англичанином, я люблю разумно распределять время, а также разнообразно питаться.
– Я бы хотел после обеда съездить на часок в Лангенпфуль, – сообщил Макс.
Тюбинген сделал удивленное лицо, тогда как старый Тойпен просиял. Однако по дипломатической привычке он тут же нацепил маску равнодушия.
– Хочешь поприветствовать Зеезен? – спросил он безобидно.
– Да, дедушка. Лангенпфуль же практически пригород Верхнего Краатца. Да и фрау фон Зеезен я всегда симпатизировал.
– Славная женщина, – сказал Тюбинген и вышел. Граф Тойпен подумал, не начать ли петь оду хозяйке Лангенпфуля, но решил, что это неверно с политической точки зрения. Обождать и действовать предусмотрительно, только из укрытия.
Господа достали сигары. Ридеке начал убирать со стола. Тойпен поднялся, чтобы прогуляться по фруктовому саду. Внезапно он будто что-то вспомнил и улыбнулся собственным мыслям.
– Скажи-ка, Макс, – начал он, –
Макс, собирающийся выйти на веранду следом за Хаархаусом, остановился с удивленным лицом.
– Что? – переспросил он.
–
Глаза Макса округлились.
– Прости, дедушка, но я совершенно ничего не понимаю. Только «пст пст».
Тойпен сердечно рассмеялся.
– Боже, да это же язык багири! – сказал он. – Мне кажется, без него в Судане никуда. Так сказал Соловьев или Птицын, или все-таки Соловьев?! Нет, это же был Ливингстон!
Макс как-то слишком поспешно отвернулся.
– Вот оно что… Вон оно… но, дедушка, у тебя все ударения неверные! Вот, к примеру, «пст пст» произносится исключительно с придыханием. Кроме того… Уже иду, герр доктор! – внезапно воскликнул он и оставил графа.
Тойпен некоторое время продолжал улыбаться, после чего стал серьезным.
– Если ударения не те, то и толку от языка никакого, – сказал он самому себе. – Придется бросить. «Пст пст» произносится исключительно с придыханием! Надо, чтобы Макс мне показал. Так же совершенно невозможно выговаривать согласные звуки. Мне кажется, парень и сам не имеет ни малейшего представления о языке багири. Хаархаус просто взял его на буксир, а тот и рад был. То, что он собрался к Зеезен, приятно. Это первый шаг. Пойду-ка поищу Элеонору. Надо перекинуться с ней парой слов. С Тюбингеном разговаривать решительно невозможно. Он ничего не смыслит в дипломатии.
Граф скрутил сигарету, но вместо того, чтобы зажечь ее привычной серной спичкой, достал из кармана маленький серебряный футляр, вынул из него защищенную от влаги восковую спичку и с ее помощью закурил. После этого он помахал своим надушенным шейным платком, чтобы развеять дым, и мелкими шажками удалился.
В это время Макс тащил Хаархауса в парк, подхватив его под руку.
– Адольф, я долго не продержусь! – ругался он. – Это невозможно! Родители хотя бы не выспрашивают каждую деталь, но дедушка… Адольф, знаешь, на каком языке он со мной только что заговорил?
– На английском?
– Нет, на багири! Да во всем Судане сохранилось только «пст, пст» или что-то похожее. А он уже выучил багири, Адольф! Он просто убивает меня своим колониальным усердием! Знает все в сто раз лучше, чем я! Что это за мерзкий язык, этот багири?
Хаархаус хохотал так, что у него потекли слезы.
– Дорогой мой, понятия не имею! Бог его знает, где старик о нем вычитал! Быть может, в каком-нибудь рассказе о путешествии по Тихому океану или Молуккским островам, и все перепутал.
– Это запросто. А я, осел, повелся. Сказал ему, что он неправильно делает ударения. Что-то же нужно было сказать. Я готовился только к суахили. Ночами зубрил по твоей грамматике, чтобы не совсем уж опозориться. Труды Стенли, Юнкера, Петерса и Казати я запер в шкафу, чтобы никто их не нашел. Спать я тоже больше не могу. У меня в голове сплошные Узегуха, Вагиндо, Ухехе, Аруша, Пуша, Нуша… Как закрою глаза, так вижу каннибалов и готтентотов. Адольф, ты мне сочувствуешь?
