В комнате Фрезе продолжался урок. Отсутствие способностей у мисс Нелли поражало. А ведь она изо всех сил старалась следовать указаниям Фрезе. Ей никак не давался звук «х». В некоторых словах он произносился сам собой, а в некоторых – не произносился вовсе, неизменно превращаясь в звук «к». Это приводило англичанку в смятение. Она покраснела, пепельные завитки над ее лбом затряслись, и дело кончилось слезами.
Фрезе к такому был совершенно не готов.
– Милая мисс Мильтон, – сказал он, – умоляю вас, ради всего святого, не так уж и важен этот несчастный звук «х». Он точно не стоит ваших слез.
– Стоит, – возразила Нелли, улыбаясь сквозь слезы, – я так ужасно злиться. Обычно я выговаривать «х» отлично, но не в слово «ма-ма-ма-кен» [42]… Снова не то! Я лопнуть со злости!
Вскоре она утешилась и вернулась к грамматике. Фрезе ждал занятия с Нелли каждый божий день. Близость миленькой маленькой англичанки со светлыми кудряшками и серыми глазами была бальзамом для его души. Он еще не знал любви и не размышлял о том, любит ли Нелли, но никогда в жизни ему не было так хорошо и счастливо, как в Верхнем Краатце.
Удивительным образом молодого человека стала занимать собственная внешность. Он начал уделять особенное внимание внешнему виду, одевался с особой тщательностью и время от времени даже вставлял в петлицу цветок, что раньше показалось бы ему смехотворным. Юность его была тоскливой и скучной, и теперь он стремился наверстать упущенное.
За ужином – в честь приезда Брады – подали горячее блюдо [43]. После короткой молитвы, которую девушки читали по очереди, все сели, и баронесса в изумлении всплеснула руками.
– Дети! – воскликнула она. – Что это за выставка цветов?!
– Это граф Земпер виноват, – ответила Бенедикта. – Ему все было мало. Лютики тоже он собрал.
– С удовольствием признаю себя виновным, сударыня, – сказал Земпер. – Я натура поэтическая и предпочитаю полевые цветы садовым. К тому же сегодня…
Он запнулся.
– Так что же? – спросил Тюбинген. – Элеонора, прости, но твои карпы сегодня слишком костистые.
– Что сегодня, граф Брада? – повторила вопрос Бенедикта.
– Вообще-то я не хотел этого говорить. Но почему бы не дать разок себя почествовать? Сегодня день моего рождения.
Началось всеобщее ликование. К Земперу со всех сторон потянулись руки. На него пролился дождь из наилучших пожеланий. Одна лишь баронесса проявила смешанные чувства.
– Дорогой Брада, какое коварство с вашей стороны! Какой мне толк в вашем признании? Я бы с такой радостью заказала для вас торт, да и рыбой бы дело не ограничилось.
– Исправим то, что еще можно исправить, – предложил Тюбинген. – Вопрос только один: пунш или игристое?
Земпер принялся возражать, он умолял ничего не устраивать. Но Тюбинген заткнул ему рот.
– Тут у вас нет права голоса, Земпер! Вы обвиняемый – мы судьи. Я за самую мягкую меру: за пунш – и то только потому, что моя дорогая жена только что шепнула, что у нас есть свежие лесные ягоды. Кто поддерживает, поднимите руки!
Руки подняли все, а мальчики еще и заулюлюкали.
– Позволю себе предложить еще кое-что, – сказал Хаархаус. – Сегодня полнолуние и погода великолепная. Мы не могли бы выйти с пуншем в сад? Лучи луны озарят вино и создадут невероятный эффект, который усилит вкусовое наслаждение.
– Браво! – воскликнул граф Тойпен. – Это эпикурейство. Это так возвышенно. Единение эстетического с материальным. Наполовину Вителлий, наполовину Овидий. Я поддерживаю вас, Хаархаус!
Девушки также решили внести свою лепту в эту поэтичную идею. Труда хотела сплести венки, чтобы надеть на голову. Эдакий симпозиум. Но Тюбинген выступил против возвращения к язычеству.
– Если инспектор, явившийся с вечерним рапортом, обнаружит меня в венке из лютиков, пастушьей сумки и роз, он сочтет меня за сумасшедшего или подвыпившего. Так или иначе пострадает мой авторитет.
Бенедикта предложила фейерверк. После дня рождения кайзера осталось несколько ракет и бенгальские огни. Но и это Тюбингену не понравилось.
– Что за царские замашки, дети! Сначала венки, потом фейерверк. Такое мог позволить себе Нерон, он даже Рим поджег. У меня нет такой хорошей страховки. Ридеке, ключ от подвала у тебя. Четыре бутылки
Когда Ридеке вернулся с бутылками, ужин уже закончился. Все были довольны. На дворе светила луна, и в кустах сирени пели поздние соловьи.
Ридеке принес огромную чашу, стоящую на еще более внушительной бронзовой подставке, наполненной колотым льдом. Посудина эта была прощальным подарком Тюбингену от товарищей по лейб-гвардии. Всякий раз, когда толстый барон ее видел, он принимался самым душещипательным образом ворошить прошлое.
