С другой стороны от Бенедикты сидел Хаархаус, тоже не в меру оживившийся. Он, как обычно, рассказывал девушкам о своих африканских путешествиях и врал без удержу, время от времени ставя Макса в неловкое положение своими возгласами: «Помнишь, Макс?» или «Макс, в тот раз – в Вахиведе – мы как раз приехали из Вазамбары?»
Старый Тойпен позволил Ридеке закутать свои ноги в плед и пододвинуть под них скамеечку. Он сидел и слушал, подставив лицо свету луны, магнетические свойства которой неизменно вызывали у него восторг, поскольку среди прочего он был приверженцем учений Месмера и Дюпоте. Баронесса пребывала в полусне. Ридеке и Штупс перешептывались. То есть Ридеке рассказывал юноше о том, как служил камердинером в Лондоне, и заливал не хуже Хаархауса.
Брада довольно долго сохранял удивительное спокойствие, и Бенедикта спросила:
– Вы, должно быть, что-то обдумываете, Земпер?
– Да, – согласился тот, – на этот раз вы угадали. Я как раз нашел нужные слова. Надо же как-то отблагодарить Макса за его речь. Поднимите, пожалуйста, камушек, фройляйн Бенедикта, – самому мне не наклониться – и постучите им по бокалу.
Бенедикта сделала, как было велено, причем трижды, поскольку это показалось ей уместным. Брада поднялся и начал:
– Многоуважаемые господа!
– Ага, – вставил Хаархаус, – теперь и этот речь держит!
– Не перебивайте, доктор, – сказал Тюбинген. – Порывы здорового человека не стоит подавлять или сдерживать. Это может иметь непредсказуемые последствия. Земпер уже делает плаксивое лицо.
– О нет, герр Тюбинген, – возразил Брада, вытягиваясь во весь свой невеликий рост. – Орлиный полет моей мысли не так-то легко прервать, а мою благодарность в ваш адрес и вовсе ничем не остановить. Именно последнее хотел я, насколько это возможно, выразить в словах. Я мог бы просто сказать: да здравствует дом Тюбингенов! И это в полной мере отразило бы то, что у меня на душе. Но поскольку Макс как представитель милейшего дружелюбного дома Тюбингенов меня буквально чествовал, пусть и мне дозволено будет обратиться напрямую к нему, центру всеобщего внимания, с продуманной речью. То, что великие и отважные приключения на Черном континенте пошли на пользу его здоровью, мы, благодаря Господу, можем ежедневно и ежечасно наблюдать воочию. Да и доктор Хаархаус зажег над его головой счастливую звезду. На Макса не напал ни лев, ни крокодил, ни кенгуру, и даже дикари признали в нем носителя цивилизации и принесли ему в дар оружие, которое он привез нам. Теперь он снова с нами и будет, как прежде, трудиться на мирной ниве своего министерства. Еще немного, и он станет советником посольства, а потом и тайным, ведь тайная служба всегда была его слабостью. Так и вижу его представляющим наш кабинет при каком-нибудь значительном дворе. Надеюсь, к тому моменту он введет в дом возлюбленную супругу, которая мягкой рукой утрет с его лба пот политических забот. За все это я и хотел бы поднять бокал: за карьеру нашего Макса, дипломатическую и человеческую, за будущего герра посла и его жену, и за всяческое грядущее счастье дома Тюбингенов! Ура-ура-ура!
Мальчики кричали так, что пришлось отослать их спать, но и все остальные радостно присоединились к победным крикам и подняли бокалы за Макса, который приложил все усилия, чтобы скрыть кислую мину.
– Спасибо, дорогой Земпер, – сказал он, – за все ваши добрые пожелания. Хочу все же отметить, что отсутствие укусов кенгуру следствие не столько моей удачи, сколько фауны Восточной Африки. Но это ничего. Я все равно очень тронут.
– Я тоже, – добавил Тюбинген. – Вы так красиво набросали будущие перспективы, Брада. Хотел бы я дожить до появления фрау супруги посла. Иди сюда, Макс, и поцелуй меня! Ты же не собираешься дать обет безбрачия, мальчик мой?
– Нет, папа, – возразил Макс и поцеловал его в щеку, отчего у него самого защемило сердце. – Торжественно даю тебе честное слово, что этого не случится.
– И прекрасно, – сказал граф Тойпен. – Дети, вы не поверите, насколько важно для посла иметь супругу. Не могу не вспомнить о шестидесятом годе в Париже. Пруссия была представлена графом Пурталесом, а Австрия – Рихардом Меттернихом. Но Пурталес не имел во дворце Тюильри никакого веса, в отличие от Меттерниха. А почему? Дело было не в послах, а в их женах. Княгиня Паулина Меттерних прекрасно вписалась во французское общество. Графине Пурталес больше подошла бы протестантская Англия. В смысле и происхождения, и воспитания, и склонностей. Ведь Меттерних была дочерью Шандора, удалого венгерского графа-наездника, а Пурталес – бывшего министра культов Бетманна-Гольвега. Шандорская кровь оказалась французам роднее… Однако, господа, начинает холодать. Не пора ли подумать о постели?
– Так точно, герр граф, пора! – воскликнул Брада. – Штупс, вели седлать Тетку!
– Даже не думайте, граф Брада, – возразила баронесса, поднимаясь. – Оставайтесь у нас. Ваша комната готова. А куда делась Бенедикта?
– Она хотела посмотреть, как луна освещает остров, сударыня, – ответила Труда.
– Снова простудится и завтра будет кашлять.
