– Я сообщу ей, сударыня, – воскликнул Хаархаус и вскочил. Труда и Нелли хотели было пойти с ним, но баронесса возразила. Не хватало еще, чтобы к утру все три девушки проснулись в соплях.
В мерцающем лунном свете парк позади господского дома напоминал волшебный сад Клингзора [47]. Над лугами серебристым тюлем распростерся тонкий полупрозрачный туман. Акации все еще стояли в цвету и при легчайшем дуновении ветра с них будто сыпался снег. На фоне светлого неба контуры темных суровых елей напоминали о картинах Бёклина.
Хаархаус быстрым шагом приближался к острову.
– Фройляйн Бенедикта! – громко позвал он.
– Я тут! – раздался ответ.
– Тут – это слишком мало, сударыня. – Хаархаус остановился. – Важно, где именно.
– Так вы меня не видите?! Я залезла на спину старому Трауготу, а слезть не могу. Как мне повезло, что вы пришли!
Только теперь Хаархаус разглядел маленькую баронессу. На мысу стоял развалившийся, до крайности примитивный монумент. Когда-то он претендовал на звание обелиска, воздвигнутого в честь некого Траугота фон Тюбингена, павшего геройской смертью в битве при Прейсиш-Эйлау. Со временем он порос плющом, через который тут и там проглядывали голубые и фиолетовые вьюнки.
Хаархаус подошел поближе.
– А теперь скажите мне, многоуважаемая милейшая фройляйн Бенедикта фон Тюбинген, что вы делаете там наверху?
– Ищу вид получше, больше ничего. Я притащила сюда березовый пень, на котором мы обычно сидим, и забралась. Но пень предательски упал. И вот я стою тут и не могу спуститься.
Хаархаус повнимательней посмотрел на необычную картину. Она в самом деле изображала монумент, пусть и не в честь покойного Траугота. Бенедикта стояла на когда-то заостренной, но уже давно ставшей плоской верхушке камня и не могла толком пошевелиться. Обеими руками она приподняла юбки, из-под которых выглядывали простые деревенские сапожки. Абрис красивой соблазнительной женской фигуры выступал на фоне ночного неба. Девушка смеялась, ее белые зубы блестели.
– Помилуйте, фройляйн Бенедикта, – сказал Хаархаус, – но что бы вы тогда делали, если бы я не пришел?
– Закоченела бы за ночь в этом положении… Конечно же нет, я бы смело спрыгнула и наверняка подвернула бы ногу.
– Разумно ли это? Подобает ли это баронессе Тюбинген?
– Будьте любезны, перестаньте читать мораль, доктор Хаархаус! Вместо этого помогите мне! Левая нога у меня уже онемела, а правую покалывает.
– Да погодите же! Это не так просто. Так: сейчас я встану потверже. А вы наклони́тесь слегка и храбро прыгайте в мои объятия. Я вас поймаю.
Бенедикта шумно вздохнула. Все это было неприятно и неловко.
– Послушайте, – сказала она, – поставьте пень обратно. После этого отвернитесь, а я попробую спуститься. Пусть я при этом и испорчу платье.
– Не выйдет, баронесса. Пень мокрый, вы с него соскользнете.
Бенедикта набрала в грудь воздуха, зажмурилась и прыгнула. Хаархаус ловко поймал ее и даже не покачнулся. В силе ему было не отказать. Однако же и отпускать девушку он не собирался. Пунш, как обычно, ударил ему голову.
– Что ж, – сказал он, – пришло время расплаты за беспечность. Домой я вас понесу, чтобы вы никуда не делись.
Бенедикта ничего не ответила. Она все еще держала глаза закрытыми. Ее переполняло совершенно новое неосознанное чувство. Душа ее будто обрела крылья и возжелала улететь в неизведанные дали. Девушка вовсе не ощущала, что покоится на мужской груди. Все ее естество охватила неведомая сладость. В сердце девушки раскрывались бутоны и разворачивали лепестки волшебные цветы, всю ее пронзало игристое волшебство весны [49]…
Хаархаус сделал несколько шагов по лугу. После этого он остановился и посмотрел в освещенное луной лицо Бенедикты, на ее вишневый прекрасный рот. Его сердце забилось чаще. Да что с ним такое?.. О нежная, нежная летняя ночь! Туман окутывает вуалью зеленые луга и повисает дрожащими нитями на кустах. Тихо шелестит тяжелая листва буков, а серебристые ясени поблескивают ветвями. И повсюду: за кустами и живыми изгородями, в клевере и ароматном чабреце, даже в дебрях шиповника хихикают амуры!
Хаархаус склонился к Бенедикте и поцеловал ее прямо в губы.
По телу девушки прошла дрожь. В испуге она широко распахнула глаза. Бесплотное унеслось восвояси, и к ней вернулось сознание. В Бенедикте проснулась женщина.
Она негромко вскрикнула и выскользнула из объятий доктора.
– Дикта! – раздался голос Труды неподалеку.
– Бене-бене-бенедикта! – прокричал граф Брада.
– Мы здесь! – отозвался Хаархаус. С его глаз будто спала пелена. Сердце все еще билось часто, но теперь тревожно. Мужчину охватило чувство глубочайшего стыда. Он взял себя в руки и сделал вид, будто ничего не произошло.
На мосту показались Земпер и Труда.
– Посадил дед репку… – пошутил Брада.
– Да, господа, тянут-потянут, вытянуть не могут, – продолжил Хаархаус. – Фройляйн Бенедикта изволила наслаждаться видом с непомерной высоты. Пришлось помочь милостивой государыне спуститься с памятника Дагоберту. Или его не Дагобертом звали?
Бенедикта натянуто рассмеялась.
