– Ах, вот что! – Бенедикта, поставившая правую ногу на стул, чтобы застегнуть сапожок, замерла. – То есть ты больше не считаешь Хаархауса похитителем сердец?
– Нет, Дикта, не считаю. Он очень милый мужчина. Иногда люди ошибаются. Да и глаза у него добрые…
Бенедикта была до крайности возмущена, но вида не подала. У Труды язык просто как помело! Сегодня одно, завтра другое… Хуже всего, однако, было, что Бенедикта и сама не знала, что думать о Хаархаусе. Не оставалось ничего другого, как ждать. В ней проснулось любопытство. Вчерашние страдания, которые Труда ошибочно пыталась исцелить масляными притираниями, испарились. Бенедикте стало интересно, что случится дальше. Ведь что-то должно было произойти. Например, торжественное объяснение доктора с ней или с папой. Наверняка.
Девушка оделась с особенным тщанием: свежая блузка и широкий ремень из мягкой кожи. После этого она быстро стянула сапожки, которые носила каждый день, и надела пару поэлегантнее. Но ее все еще беспокоило бледное лицо.
– Труда, у тебя есть румяна? – спросила она.
– Дикта, как тебе такое пришло в голову! Зачем они тебе?
– Сейчас объясню. Я плохо спала – из-за зубной боли – и выгляжу бледной. Если мама заметит, то сразу же скажет, что это начинается простуда, и засунет меня в кровать.
Труда тут же придумала решение.
– Очень просто, Дикта. Садись: я натру тебе щеки. Удивишься, какими красными они станут!
Бенедикта села, и Труда принялась массировать ее лицо. Средство помогло. Уже через три минуты Бенедикта была розовой, как утренняя заря.
– Спасибо, Труда, – сказала она, крутя головой перед зеркалом. – Просто удивительно, что ты знаешь ответы на все вопросы.
Завтрак прошел как обычно. Мальчики снова захотели кататься, да и Фрезе был готов еще раз оседлать Гвадалквивира, несмотря на испуганные взгляды, которые бросала на него мисс Нелли. Хаархаус был, как всегда, в оживлении и хорошем расположении духа, что до крайности удивило Бенедикту. Он вел себя так, будто вечером ровным счетом ничего не произошло, и тут же согласился на предложение Макса отправиться на прогулку по буковому лесу.
«Какой странный человек, – подумала Бенедикта. – Это комедия, рассеянность или он что-то задумал? Быть может, ждет удачного момента, чтобы со мной поговорить?» Весь день она старалась держаться подальше от Нелли и Труды и много ходила по парку. Она даже отправилась на остров и долго стояла там под памятником Трауготу. Девушку слегка знобило. Она не знала, чего ей не хватает.
Иначе, чем обычно, вел себя за завтраком только старый Тойпен. Он молчал и время от времени с интересом поглядывал на Макса. После еды он на несколько часов заперся в своей комнате, и Штупс, убирающий в коридоре, слышал, как старик ходит туда-сюда. В одиннадцать он вышел из дома в шляпе и накидке – обычно он набрасывал на плечи короткое легкое пальтишко – с тростью в руке и осведомился, где баронесса. Та оказалась в молочном погребе. Фрау Элеонора заказала новую маслобойку и собиралась ее опробовать. Она сильно гневалась: устройство было до крайности сложным, а приложить к нему инструкцию механик забыл. В результате экономка тут же сломала какой-то винт.
– Остается только злиться. Ты что-то хотел, папа? Только погляди: машина стоит целое состояние. Думаешь, это кого-то волнует? Меня зовут только после того, как новая вещь сломана. Что такое, папа? Ты, кажется, несколько возбужден.
– Да нет, я хотел с тобой поговорить, Элеонора. Ты не могла бы на четверть часа пойти со мной во фруктовый сад?
Баронесса тотчас поняла, что речь идет о делах семейных. Для них граф Тойпен неизменно выбирал фруктовый сад. Будто для таких поводов ему непременно требовались в свидетели молчаливые жертвы его ботанических экспериментов. Элеонора тут же согласилась, дала несколько указаний экономке и двум служанкам, прицепила связку с ключами на пояс и последовала за графом, который осторожно поднимался по ступеням.
– Папа, в чем дело?
– Выяснилось нечто важное, почти что невероятное и немедленно требующее нашего внимания. Я не спроста сначала пошел к тебе, Элеонора. Горячность Тюбингена тут ни к чему.
– Я знаю, папа, – вставила баронесса, – понимаю тебя. Это тот случай, когда требуется тойпеновская рассудительность.
– И дипломатия, дитя мое. Так и есть… – он раздавил ползущую по дорожке гусеницу и свернул самокрутку. – Мне нужно сделать пару затяжек, чтобы успокоиться. Я в самом деле в сильнейшем возбуждении.
– Папа, ты меня пугаешь!
– Бояться нечего. Но я переживаю. Самое плохое: из-за чего-то непонятного. Помнишь то подозрительно длинное и подробное письмо, которое Макс прислал нам из Кимвани?
– Я совершенно не в состоянии запоминать африканские названия, папа.
– То письмо, которое я хотел напечатать в местной газете – так мило и живо оно было написано. Но Эберхард счел, что Максу это может не понравиться, и я оставил эту затею. Святые небеса, что за удача!
– Теперь припоминаю. Письмо из лагеря в тропическом лесу, где молодые носороги опрокинули котел, а какая-то обезьяна обожгла пятку на углях.
