– Никакой тайны нет. Посмотрите на этот браслет! Он серебряный, но самой простой работы, без замка, без механики и болтается вокруг руки. Женщины племени суахили иногда носят такие на запястьях и щиколотках. Мой на самом деле ножной браслет, но лодыжка, которую он украшал, была такой нежной, тонкой и хрупкой, что я с легкостью надел его на руку. Ношу как воспоминание о незабываемом событии, случившемся в Африке, незабываемом по большей части потому, что оно было пронизано волшебством поэтической романтики…
За окном началась буря. Гроза достигла апогея. Грохотало почти непрерывно, по временам гром указывал на близкий удар молнии. Небо полыхало. Вспышки тут и там пронзали желто-зеленые тучи, кучно тянущиеся за горизонт. Буйство природы яростно катилось по лесу. Из окна было видно, как гнулись и качались деревья, как проносились по воздуху обломившиеся ветки и оторвавшиеся листья. Даже крошечное озеро пошло волной, вспенилось и стало заливать зеленый берег. Его синие воды потемнели.
Элиза все еще занималась ребенком, испугавшимся грозы. Макс пошел в стойло, где громко ржала и гремела цепью скаковая лошадь фрау фон Зеезен. Маринка поставила стул к самому окну. Она любила грозу и могла смотреть на молнии не моргая.
– Буря помогает мне оживить воспоминания, – продолжил Хаархаус. – Из Мачаме мы пошли дорогой, которой еще в начале шестидесятых барон Декен отправился покорять Килиманджаро, но на плато подняться не успели: началась тропическая гроза чудовищной силы. Я, видно, был не слишком осторожен, поскольку на следующее утро меня стало лихорадить. Это было тем неприятнее, что с севера приближалась экспедиция американцев, к которой я собирался присоединиться. Пришлось отправить моих людей вперед с наказом забрать меня, когда найдут американцев. Со мной остались только слуга, бывалый парень из Занзибара, и здоровенный негр племени джагга с дочерью по имени Асса. Женщины племени джагга в целом некрасивы, но Асса была не такой. С прекрасным гордым профилем, какой иногда встречается у женщин племени галла, и точеными формами. Дамские туалеты там, в Африке, как вы, сударыня, понимаете, весьма примитивны. Стыдятся там тоже куда меньше, чем у нас… Мне не повезло. Уже в первый день болезни – мы устроились в пещере в скале – слуга мой пропал, а во второй слег отец Ассы и через несколько часов умер, полагаю, отравившись рудничной водой, выпитой по легкомыслию. Я остался вдвоем с Ассой. Положению моему едва ли можно было позавидовать. Подлый слуга обобрал меня, перед тем как сбежать, забрав все, что смог, даже большую часть консервов, сам же я был так слаб, что едва ли мог подняться. Оставалось рассчитывать лишь на помощь Ассы, и, видите ли, сударыня, именно эта девушка, эта маленькая дикарка научила меня уважать женщин… Признаю, это звучит странно. Но я критично отношусь к себе. Полагаю, натура я страстная, нрава необузданного, оттого избыток силы моей превратился в брутальность. Да-да, не качайте головой, дражайшая сударыня, в Африку я уехал человеком несдержанным, и, говоря по чести, то, что я сейчас так хорошо собой владею, по большей части заслуга той прелестной негритянской девушки, через которую я познал женственность!
Фрау фон Зеезен, облокотившись на подоконник, смотрела на молнии, время от времени озарявшие ее черты розовыми отблесками. Лицо ее приняло странное выражение. Это была не то чтобы улыбка, а скорее какое-то отражение проносящихся в ее голове веселых мыслей, которые, видно, быстро закончились, поскольку фрау фон Зеезен тотчас снова стала серьезной.
– Вы, верно, – сказала она несколько медленнее, чем обычно, – очень нежно относились к этому юному созданию?
Щеки доктора залил румянец.
– Да, сударыня, – ответил он. – И в этом тоже есть нечто необычайное. Асса была моей первой любовью. В походе я вовсе ее не замечал. Познакомился с ней лишь во время болезни. Она стала для меня всем: подругой, возлюбленной, нянькой. Без нее я бы умер – от голода или от лихорадки. Она непрестанно заботилась обо мне: ловила или стреляла диких кур и разделывала их, проходила много миль, чтобы добыть пару бананов, которые варила или жарила на раскаленных углях… Но еще больше, чем все эти усилия сохранить мне жизнь, мне помогало само ее присутствие. Она была воплощением женственности в самом простом, элементарном ее понимании. Ничего искусственного, никакого налета культуры – одно лишь хрупкое, лишенное всякого воспитания первозданное творение божие, и при том в полной мере женщина! Настолько женщина в каждом своем проявлении, что и не описать! Природный материал, но какой! Я чувствовал, как раскрывается мое сердце, очищается душа, как я становлюсь мягче, как меняется моя личность. В самом деле – как я становлюсь лучше! Тут нет никакой сентиментальности. Все так и было – это непреложный факт, если говорить языком прессы. И потому я ношу этот серебряный браслет!
Вошел Макс, и фрау фон Зеезен встала. Мощный ливень сменил ярость грозы.
– Что с ней стало? – успела спросить Маринка.
Хаархаус провел рукой по лбу, будто пытаясь унять боль.
