– Я?! – изумился Майзель. – Святые головастики, ты явно принимаешь меня за кого-то другого! Пойми же, – механизм представительной демократии не работает в полисе, где живёт более пятидесяти тысяч граждан! Об этом писали ещё сами древние. Никакая электроника, никакой тотальный учёт и контроль никогда ничего не смогут с этим поделать. Невозможно в сколько-нибудь значительном сообществе сделать всем сладенько и мягонько. Должен быть кто-то, кто берёт на себя ответственность – в том числе за непопулярные меры. Отплясывая эти ваши ритуальные танцы вокруг священной коровы представительной демократии, вы тем самым открываете настежь ворота для демагогов и манипуляторов. А командуют ими как раз те, кого ты и твои товарищи по «борьбе», по идее, с вашими честностью и свободомыслием должны ненавидеть, – финансовые олигархи. Твоя так называемая демократия ничего общего не имеет с народным представительством, да и никогда не имела. То, что ты считаешь демократией, на самом деле – её тяжелейший кризис. Кризис ответственности, кризис воли, кризис существования, наконец!
– О кризисе воли и существования очень любил распространяться Гитлер, – язвительно откликнулась Елена.
– А допустить, – именно потому, что это правда, он и вылупился, – слабо́? Он и ему подобные, – чуть ли не по всей Европе? Причём вовсе не как исцеление, а как раковая опухоль! Кроме того, один из любимых приёмчиков демократических демагогов таков: если к молотку прикасался Гитлер, Сталин или ещё кто-нибудь «неправильный», нужно запретить не только молоток, но и слово для его обозначения. А потом назвать его не «молоток», а «демократизатор», и начать разбивать им головы: мы устанавливаем «демократию», не мешайте! Какую такую «демократию» хотели учинить ваши «демократы» в Сербии, – и учинили бы, не вмешайся мы вовремя?!
– Ну, допустим, – пробормотала Елена, – с Балканской войной всё было очень и очень некрасиво, по крайней мере, со стороны Запада. Но и у вас рыльце в пушку. Вообще, деление войн на справедливые и несправедливые более чем условно.
– Кто бы с этим спорил, – скривился Майзель. – Иногда приходится выбирать, кто тебе свой, а кто нет. Мы выбрали – и выиграли, а с вашей демократией всё утонуло бы в болтовне!
– И что вы предлагаете вместо демократии?
– Как раз самую что ни на есть подлинную демократию – на том уровне, где она только и возможна: живое, деятельное самоуправление посёлков, общин, городов. А парламентской говорильни нет не потому, что мы её не допускаем, а потому, что она людям совершенно не нужна! За столько лет тебе пора бы уже это понять. Нам, к счастью, удалось сохранить традиционную технократическую школьную и университетскую систему, дающие системное, систематическое, комплексное образование, – именно поэтому наши граждане, особенно юные, не ведутся на демагогию продажных и беспринципных особей. Мы столько вкладываем в наших учителей – именно поэтому. И требуем с них – тоже поэтому. Мы, в отличие от некоторых других, понимаем – державу строят не генералы, а школьные учителя! Через двадцать лет, благодаря учителям, ты не узнаешь людей – и они выберут себе таких представителей, которым можно будет, наконец, доверить этот ваш вожделенный общественный контроль. Мы с Вацлавом ещё это увидим – мне будет чуть за шестьдесят, а ему – под восемьдесят, так что – непременно увидим!
Да он же слово в слово повторяет папины мысли, поразилась Елена. Что же это такое?!
– А мне всегда казалось, наша средняя и высшая школа безнадёжно отстала от западноевропейской, – всё-таки возразила она. – Там гораздо больше игровых элементов, больше самостоятельности, и детям, и юношеству остаётся значительно больше простора для воображения, для творчества. Скажете, нет?
– Сколько же мусора у тебя в голове, – расстроенно вздохнул Майзель. – Это всё пресловутый «гуманитарный склад мышления». Да не может мышление быть «гуманитарным» – оно либо есть, либо его нет! Человек мыслит образами, оперирует нелинейной, в отличие от машины, логикой, но чёткости, последовательности суждений никто не отменял! Нельзя игрой подменять образование, нельзя надеяться, будто творчество расцветёт пышным цветком на пустом месте, каковым является мозг без системного знания. Творчество, каким бы гуманитарно-направленным оно не было, не может работать, не опираясь на мышление, а последнее как раз обязано быть «математическим», системным: вот данные – вот выводы, вот анализ – вот синтез!
– Вы поэтому мучаете детей математикой и в школе, и в университетах? – нахмурилась Елена.