Джун была первой, кто сдвинулся с места. Она издала вопль, полный невыразимой муки, и, пошатываясь, направилась к сыну, а затем упала. Тогда толпа посмотрела на Диану так, словно она виновата в том, что мальчик сорвался с крыши. Но никто так и не набросился на нее, хотя ненависть росла в них, подобно буре. Диане даже показалось, что они позволят ей подойти к Эндрю и быть рядом с ним, когда он умрет. В этот момент дети преградили ей путь. Они синхронно встали перед ней, словно подчиняясь голосу, который был слышен только им и больше никому.
Но вовсе не согласованные движения заставили ее вздрогнуть и остановиться, а их лица. Возможно, мертвенный свет исказил их внешность, но все они казались старыми, сморщенными, жестокими, полными ненависти. Дети выглядели так, словно в них вселился злой дух миссис Скрэгг. Когда Диана работала в школе, это было ее самым большим кошмаром. Но сейчас не миссис Скрэгг приказала им преградить ей путь, а лунная тварь. Почему она не хотела подпускать ее к Эндрю, пока мальчик был еще жив? Почему Диане казалось, что монстр ее боится?
Дети окружили Эндрю и мисс Ингэм, склонившуюся над мальчиком и обнимавшую его разбитую голову. Диане пришлось бы пробираться к нему силой, но она не могла заставить себя поднять руку на детей. Кто-то схватил ее сзади, снова заломил ей руки, ударил коленом в спину и заставил опуститься на землю. В этот момент девушка поняла, что ей не обязательно быть рядом с мальчиком.
Наконец Диана осознала суть своего видения, зачем она стала свидетелем рождения звезд, и всё ее естество расцвело. Вот к чему оно ее готовило. Диана не могла облечь свое прозрение в словесную форму, ей оставалось только следовать за ним. И пусть все, даже Ник, возненавидят ее, сейчас это не имело никакого значения. Она подняла голову к сияющему лицу в окне, и, когда маленькое тельце Эндрю содрогнулось при последнем вздохе, сказала спокойно и четко: «Ты его не получишь», а потом начала петь.
Диана осознала, что то, что она собиралась сделать, может быть как началом, так и концом – ей предстояло сделать выбор на всю оставшуюся жизнь, хотя она даже не знала, что это за выбор. Но инстинктивно девушка понимала, что это не даст лунной твари забрать Эндрю, и поэтому выбора у нее не было. Если бы она не подчинилась инстинкту, который пробудил в ней первобытный свет, она бы не просто обрекла Эндрю на вечный ужас, она бы предала все, что считала сутью жизни.
Она начала петь до того, как поняла, зачем она это делает, и не знала, что именно она поет. Инстинкт был древнее слов. Диана никогда не отличалась талантом к пению, даже когда пела в классе вместе с учениками, и она едва могла слышать себя сейчас. Может, толпа не заметит, что она поет, и не попытается заткнуть ей рот. Если они заподозрят, что она задумала, то разорвут ее на куски. Девушка просила принять смерть Эндрю в качестве жертвы.
Она подняла глаза, стараясь не смотреть на луну. Небо казалось еще чернее, лишь небольшие участки отражали свет луны и сияние из отеля. Не важно, каким тихим был ее голос; ни один человеческий голос не смог бы преодолеть такие расстояния. Сила голоса не имела значения. Диане нужен был знак, намек на отклик, чтобы утолить мучительную тоску по солнечному свету, которую пробудила в ней ее песня, тоску, которую она подавляла в течение нескольких дней, потому что другого способа победить тварь, поселившуюся в Мунвелле, не существовало. Ее песня струилась сквозь нее в вышину, словно угасающее пламя. Тело Дианы все больше и больше напоминало рану, и песня была мольбой об исцелении. Она пела и уже не замечала ничего вокруг, кроме луны, вросшей в черное небо. На лунном лике застыла ухмылка, словно на посмертной маске, которую надели на тьму, дрожащую от интенсивности ее тоски.
Потом в ушах Дианы раздался голос миссис Скрэгг:
– О чем она воет? Что это за ведьминская песня? Она даже не гнушается петь во славу дьявола над телом несчастного агнца. Заткните ее! Пусть замолчит!
Диана отвела взгляд от неба. Жгучая белизна наполнила ее глаза, а затем она увидела миссис Скрэгг, которая приближалась к ней, потрясая кулаками. Толпа окружила ее, радуясь, что есть кому расплатиться за их смятение из-за смерти Эндрю, за их страхи, за их чувство беспомощности. Даже дети с осунувшимися постаревшими лицами приближались к ней, в их глазах не было ни намека на жалость, ни следа воспоминаний о тех отношениях, которые у нее когда-то были с ними. Лунный монстр чувствует угрозу, сказала она себе, иначе он не стремился бы так сильно заставить ее замолчать. Боль в ее теле, во всем ее существе, подпитывала пение, выталкивала из нее звуки, и она старалась петь тише, чтобы выиграть еще несколько секунд, ведь громкость звука не имела значения. Затем кусок дерева раскроил ей лоб.
