Мальчик вошел в дом и прокрался наверх. Он лег в постель, едва дыша, и ждал, когда вернется домой его отец, когда проснется мать и спросит, где тот был. Наконец он услышал, как закрылась входная дверь, скрип ступенек, затем наступила тишина. Его мать так и не проснулась. Эндрю пролежал без сна до рассвета, молясь, чтобы то, что должно было случиться, не случилось.
– Погоди, погоди. Что за фильм мы сейчас смотрим?
– Не знаю. Господь приказал мне выбросить очки.
– Это был не Господь, а Годвин Манн.
– Годвин Манн? С чего бы ему это требовать?
– Чтобы ты не узнал, в какого старого чертяку превратился его отец.
Никто не смеялся, кроме Юстаса. Если звук, доносившийся с вересковых пустошей, и был чьим-то смехом, то вряд ли он предназначался ему. Он не собирался рассказывать эту шутку во время показа в «Одноруком солдате» фильма, в котором отец Манна играл дьявола. Он же не комик, а всего лишь почтальон, который разговаривает сам с собой. Он почтальон, и поэтому идет сейчас к дому Фиби Уэйнрайт.
Он не видел ее с того вечера в пабе. Всякий раз, когда ему приходилось доставлять ей почту, он старался, чтобы она не услышала звук его шагов. Мысль о том, что он просто почтальон и выполняет свою работу, странным образом успокаивала; ощущение того, что он недостоин ее, на удивление, приносило облегчение. Он уже привык к тому, что ему больше не нужно с ней общаться, когда услышал, что ей помешали спасти ребенка.
Еще больше его шокировало то, что все, с кем он разговаривал, винили ее в случившемся. Она должна знать, что не все ополчились против нее, и поэтому Юстас решил пойти к ней домой. Он огляделся, чтобы убедиться, что никто не слышал, как он разговаривает сам с собой, и быстро свернул на Черч-Роу.
В его сумке лежали адресованное ей письмо, отправленное местной почтой, и толстый журнал об акушерстве, который не влезал в почтовый ящик. Он шагнул под увитую виноградом арку и попытался придумать шутку, чтобы развеселить ее, что-нибудь о журнале, если его вид расстроит ее. «Они еще не знают, что Бог запретил тебе принимать роды», – подумал он и позвонил в дверь.
Когда она выглянула в окно гостиной, ее печальное лицо потрясло его. Юстас понял, что развеселить ее будет сложнее, чем он думал, а затем услышал свой голос, словно в наушниках, произносящий безвкусную заготовленную шутку. Он лихорадочно попытался придумать, что бы еще сказать, когда она открыла дверь.
Но в голову лезли еще более отвратительные шутки, и он боялся, что они вырвутся наружу, если он откроет рот. Она равнодушно наблюдала за тем, как Юстас роется в своей сумке. Наконец, он вручил ей письмо и журнал.
– Это вам, – пробормотал, словно это были подарки.
Взглянув на журнал, Фиби побледнела еще больше и сунула его под мышку. Потом начала разрывать конверт пухлым большим пальцем. Наверное, она ждала, что он что-то скажет, иначе закрыла бы дверь.
– Я слышал, что произошло прошлой ночью, – выпалил он и, запинаясь, продолжил: – Они запрещают нам делать то, что у нас получается лучше всего, правда? Может, эти святоши просто терпеть не могут творческих людей.
Когда она оторвала взгляд от листка бумаги, лежавшего в конверте, он пожалел, что вместо этого не отпустил одну из своих шуток. Конечно, то, что он сказал, тоже своего рода шутка – шутка на его счет.
– Извините, – пробормотал он. – Нет ничего хуже, чем комик, пытающийся быть серьезным… Правда, я не очень хороший комик, как вам, к сожалению, известно…
Должно быть, она задавалась вопросом, когда же он наконец замолчит. Слушая свой голос из наушников, он тоже хотел бы это знать. Ему удалось остановить поток своих слов, но тут она начала моргать, все чаще и чаще. В какой-то момент Юстас подумал, что она уткнется лицом ему в плечо, и в следующую секунду входная дверь захлопнулась прямо перед его носом.
Адресованное ей письмо плавно упало к его ногам. Он поднял его и машинально нажал на кнопку дверного звонка. За несколько мгновений до того, как она распахнула дверь, он прочитал сообщение на листе бумаги, написанное анонимными печатными буквами: УЕЗЖАЙ ИЗ НАШЕГО ГОРОДА ПОКА НЕ УБИЛА ЕЩЕ БОЛЬШЕ ДЕТЕЙ. Фиби вырвала письмо у него из рук.
– Почему вы не можете оставить меня в покое? Если я сброшусь в пещеру, то искупаю вину за смерть ребенка? – крикнула она и захлопнула дверь.
Юстас снова потянулся к дверному звонку, но в конце концов отвернулся и пошел прочь. Что бы он ей сейчас ни сказал, он сделает только хуже. Он представил, как отдает ей письмо второй раз, потом третий, потом четвертый. Даже шутка над собой ему не помогла бы – некому было ее рассказывать.
Он закончил разносить письма и зашагал домой. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, даже с Эриком в пабе. Чего Эрик хочет добиться, показывая фильм с отцом Манна? Все равно что признать, что город теперь принадлежит проповеднику. Юстас вошел в свой коттедж и заперся в нем на пару со своим гневом. Не успел он бросить сумку на пол рядом с диваном, как в дверь постучали.
