«Для вас я мистер Угрюм», – чуть не вырвалось у Юстаса. В школе старая стерва всегда ругала его за медлительность. Может, не так уж и плохо, если Фиби больше не будет помогать местным детям появиться на свет – ведь они рано или поздно попадут в лапы Скрэггов. Но он все равно решил вывести автора письма на чистую воду. Он ускорил шаг, внимательно рассматривая сотни лиц людей, которым он доставлял почту. Теперь на них зияла одинаковая набожная пустота. «Они нацепили маски для церковного утренника…» Его обрадовало бы даже выражение триумфа на физиономии портнихи, увидевшей, что он все-таки пришел, хотя он с трудом сдержался бы от того, чтобы не плюнуть ей в лицо.
Он остановился напротив Манна. Большое пятнистое облако закрыло солнце. Хотя толпа загораживала пещеру, Юстасу все равно было не по себе. Наверное, он слишком быстро обошел каменную чашу и у него закружилась голова. Казалось, толпа движется в медленном танце, словно водоворот вокруг пещеры. Он закрыл глаза, чтобы восстановить равновесие и подождать начала исповеди. Юстас был уверен, что узнает отправителя того письма и будет сверлить его взглядом, пока тот не покается в своем преступлении. Он все еще пытался собраться с мыслями, когда хор замолчал. В тишине, которую едва нарушал звон церковных колоколов вдалеке, Манн объявил:
– Сегодня я не буду требовать от вас исповеди.
Юстас резко открыл глаза.
– Я знаю, вы здесь, потому что веруете, – продолжил проповедник. – Теперь любовь Господа живет в каждом из нас, и теперь мы должны доказать, что достойны ее. Он любит вас за то, что вы предложили Ему снова поселиться в этом месте. Теперь я хочу, чтобы вы оказали Ему еще одну услугу. Хочу, чтобы вы присоединились ко мне здесь в день святого Иоанна Крестителя, ровно в полдень, и помогли мне навсегда сделать этот город Божьим местом.
Его голос эхом отразился от однообразных склонов и резонировал в пещере.
– Я знаю, что это торговый день, но прошу вас, из любви к Господу закрыть свои магазины и присоединиться ко мне здесь. От вас потребуется лишь молиться, остальное я возьму на себя. Вера убеждает меня, что я смогу выполнить свою миссию.
Юстас вспомнил, что сказал ему Манн в день их встречи по дороге в Мунвелл: ему предстояло столкнуться с величайшим вызовом в его жизни. Он попытался справиться с головокружением, ощущением того, что его несет в самый центр водоворота. Он боялся, что упадет, если сделает еще шаг, но он должен найти того, кто избегает его взгляда.
– Полагаю, в Мунвелле еще остались люди, которые не с нами, – сказал Манн. – Но их очень немного. Им совершенно необязательно приходить сюда в день святого Иоанна Крестителя, и я буду благодарен, если кто-нибудь им об этом сообщит. – Без дальнейших церемоний он опустился на колени. – А сейчас…
Сейчас, подумал Юстас, они будут молиться и петь гимны, и у него больше не будет шанса найти преступника. Ярость бурлила в нем от мысли о том, что автор письма стоит там, в толпе, у всех на виду, и молится. У него так сильно кружилась голова, что он сначала не понял, что сказал это вслух:
– Здесь присутствует человек, которого нельзя назвать христианином.
Все повернулись к нему. Он оцепенел перед лицом самой большой аудитории в своей жизни и стоял там, широко открыв рот и размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Он не сразу понял, о чем они все думают. Нет, хотел он сказать, я не себя имею в виду. Это не мне надо покаяться. Но их взгляды и чувства – отвращение, ободрение, нетерпение, поддержка – засосали его, и он начал падать во тьму.
Вернее, его сознание летело во тьму, а его тело стояло на месте. Он слышал звук собственного голоса, доносившийся издалека, но не понимал, что именно говорит. Единственный способ вырваться из тьмы – это вновь обрести контроль над собственным голосом. Теперь он почти мог различать свои слова, и ему отчаянно захотелось заставить себя замолчать. Наконец он вырвался из тьмы, снова начал ощущать себя, чувствовать порыв пепельного ветра на своем лице, но выражение лиц в толпе сказало ему, что уже слишком поздно.
– Мы прощаем тебя, – объявил Манн. – И будем молиться за тебя.
Несколько человек в толпе кивнули и опустились на колени. Но даже у них на лицах он увидел отвращение. Когда Юстас сделал шаг вперед, одна женщина отскочила в сторону, словно брезговала прикасаться к нему. «Что я сказал?» – хотел он спросить, но так и не осмелился. Манн начал молитву:
– Господи, мы молим, чтобы Ты простил этого грешника…
Юстас не дослушал и бросился в сторону тропинки в город. В звуках молитвы, которая следовала за ним, разносясь над пустошами, ему послышался сухой каркающий смех.
