Администратор за стойкой дремал и не обратил на него никакого внимания. Брайан поспешил к лифту и вошел внутрь, дрожа всем телом. Он привык к прохладе на улице, но ему казалось, что с каждым этажом температура опускается все ниже. Лифт остановился на последнем этаже, двери со скрипом открылись, и его пронзило холодом.
Наверное, из-за чувства вины коридор казался ему таким холодным, огромным и жутким. Он был здесь раньше и видел те же безликие двери, те же тусклые бра на стенах. Брайан заставил себя пойти вперед. Он не слышал звука собственных шагов, словно шел на цыпочках. Наконец он дошел до двери Годвина в конце коридора. По крайней мере внутри будет светлее. Он заметил капли коричневой краски на дверной ручке и то, что дверная панель не плотно прилегает к дверной коробке. Это подействовало на него успокаивающе, и он постучался.
Ему пришлось сглотнуть, стук его сердца заглушал стук по дереву. Лифт со скрипом поехал вниз. Брайан окинул взглядом пустой коридор, который теперь казался еще длиннее и мрачнее. Неужели на верхнем этаже больше никто не жил? Голос из-за двери заставил его вздрогнуть.
– Приди ко мне.
Его напугала внезапность, а не тон голоса, который звучал мягко, как голос родителя, уговаривающего ребенка принять горькое лекарство. Если бы у него был выбор, то он пошел бы на исповедь к священнику. В исповедальнях не видно лиц. Но в городе остался только Годвин. Рука Брайана сама взялась за ручку и открыла дверь. Ему захотелось закрыть глаза от яркого света, заливающего комнату.
Годвин сидел на кровати, вытянув ноги и прислонившись спиной к изголовью, освещаемому яркой лампой. Его глаза были закрыты, а руки сложены на груди. Наверное, он молится, хотя Брайану на миг показалось, что он что-то держит у груди. Но если что-то там и лежало, то оно было скрыто под свободной рубашкой. У него было лицо человека, идущего навстречу ледяному ветру, почти белая кожа обтягивала кости черепа. Брайану показалось, что Годвин не в силах пошевелиться, но в этот момент тот повернул к нему свое лицо и тихо сказал:
– Закрой нас.
Брайан закрыл за собой дверь и остался стоять, не зная, что делать. Встать на колени и закрыть глаза? Присутствие Годвина, освещенное ярким светом, давило на него: тонкий рот, почти без губ, острые скулы, сомкнутые плоские веки. Свет покрывал Брайана, словно иней, заставлял его дрожать. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, вернуть контроль над собой, но чувство вины ударило ему в голову, задушило его слова. Он все еще пытался сформулировать свою мысль, когда Годвин повернул к нему свое невидящее лицо:
– Тебе есть что мне сказать, – произнес проповедник.
– Мне нужно прощение. Я хотел помочь вам, я правда пытался помочь, но что-то внутри меня…
– Тише. Слова ни к чему. Я все знаю. – Он улыбнулся. – Ты правда мне помог, Брайан, и не только тем, что достал веревку. Если бы не ты, я бы не победил.
Брайан пошатнулся, от переполняющего чувства облегчения у него закружилась голова.
– Вы правда так думаете?
– С чего мне лгать? Подойди, возьми меня за руки. Давай избавим тебя от сомнений. Пока ты не поймешь, кто ты такой, что ты такое, ты не сможешь сделать то, на что способен.
Он наверняка имеет в виду поступки, которые Брайан может совершить ради Господа. Брайан сделал шаг к кровати и робко вытянул руки вперед. Проповедник взялся за них и притянул Брайана к себе.
Брайан начал дрожать всем телом. Сначала он решил, что все дело в неудобной полусогнутой позе. А может, так на него действовало исцеление верой. Но он не мог избавиться от ощущения, что именно ледяной свет заставляет его дрожать, размягчает его руки и ноги. Он отвернулся от застывшей улыбки Годвина и посмотрел на плафон. Что же это за такая яркая лампочка? Но патрон был пуст. Никакой лампочки в нем не было.
Он попытался отойти от проповедника, но не мог пошевелиться, онемевшие ладони на конце незнакомых рук не слушались его. Брайан чувствовал себя абсолютно беспомощным, а белый свет заливал его, и источником этого света была не лампа, а сам Годвин.
– Ты первый из моих истинных последователей, – сказал Годвин тихо и наконец открыл глаза. Из глубины белых глазниц на Брайана взирали глазки рептилии, размером не больше рубашечной пуговицы.
Диана была на борту самолета, летевшего в Нью-Йорк, когда иллюминаторы наполнились белым светом и пассажиры начали кричать. Она проснулась в темноте своего коттеджа в Мунвелле, и эта тьма казалась ей страшнее, чем ее сон. Она посмотрела на часы. Еще ночь. Тьма бесшумно сжималась вокруг нее, и она снова заснула. Теперь она гуляла в нью-йоркском Центральном парке. Что-то огромное и бледное появилось над небоскребами и зловеще захохотало. Потом она оказалась в незнакомом месте, сером и заброшенном, под солнцем, похожим на потухший уголь. Люди водили хоровод, их было так много, что хоровод доходил до горизонта. Она подошла ближе и увидела, что у них нет голов. Диана проснулась с чувством, что это могло произойти где угодно, если она ничего не сделает. Возможно, подсказка скрыта в ее снах.
