Голоса безмолвия полностью

Готические формы входят составной частью в наше чувство истории; тот туманный образ, что возникает в нашем сознании при упоминании Средних веков, обязан им своим наполнением так же, как всему остальному, потому что именно от них исходит наше представление о мире готики. Кинематограф пытается возродить Жанну д’Арк или Генриха V, короля Англии, придавая им черты, подсмотренные в картинах, миниатюрах или статуях. И чем дальше от нас эпоха, тем больше нами владеет иллюзия. Воображаемая Греция вопреки всем нашим знаниям, вопреки трагедиям, связана в нашем сознании с греческими статуями. Именно эти статуи внушили Ипполиту Тэну мысль, что древние греки в основном разгуливали голышом. Если для египтолога египетское искусство – это прежде всего трата ресурсов Египта, то для всех остальных Египет – это проекция египетского искусства. Готическое искусство не может не быть для нас отражением мира готики, потому что в нашем сознании этот мир существует через восприятие готического искусства. По истечении энного количества веков произведения, объединенные общей идеей, образуют единый массив, особенно если они созданы безвестными мастерами. Так ли уж близок мастер из Муассака мастеру из Везеле? Они не принадлежат к одной и той же школе и ведут происхождение из разных провинций. И насколько мастер из Везеле близок Гизельберту Отёнскому? Разве между скульпторами из Тулузы, Муассака, Больё и загадочным персонажем, всплывающим под именем мастера Кабестани, меньше различий, чем между Матиссом, Руо и Пикассо, особенно с учетом современного индивидуализма?

Вполне вероятно, что наша готовность признать тиранию истории вызвана нашей враждебностью к классической эстетике. Таким образом мы спасаем «момент» от дискредитации, затрагивающей расу и среду. Было принято думать, что «искусство служит выражением неких ценностей», однако то, что понимает под ценностями такой художник, как Энгр, ни в коей мере не относится к области вечного; не следует думать, что ценности производят искусство, как яблоня дает яблоки. Пьеро делла Франческа и Андреа дель Кастаньо принадлежат к одному и тому же моменту в истории флорентийской культуры, но выражают – рисунком и колоритом – ее дух прямо противоположным образом. Являются ли ценности, которые выражает художник, изначально заданными, например внушенными ему воспитанием? В этом случае мы имели бы дело с ценностями мастеров предыдущего поколения, теми самыми, которые творчество стремится разрушить. Нам кажется, что та или иная эпоха – спасибо метаморфозе и ходу времени, – воспринимаемая как единый массив, находит свое выражение в ставшем ее символом искусстве, однако художник связан с особенностями того, что он намерен разрушить, и с ограничениями, в рамках которых это разрушение может обернуться достижением; следовательно, он вынужден заимствовать из недавнего прошлого формы, согласующиеся с ценностями, формирующимися в настоящем или нацеленными на будущее. Но эти ценности пока не сознаются никем, в том числе и художниками. Художник выражает их, но не так, как он выразил бы свои впечатления от посещения какой-нибудь далекой страны, а как смертельно больной, пытающийся выразить сущность смерти – он не опирается на опыт, он отвечает на призыв.