Этот образ смыкается со всеобщим представлением об эпохе Возрождения, символом которого остается Леонардо да Винчи, и внушает нам мысль, что существуют люди, наделенные обширными знаниями и исключительным природным дарованием, благодаря чему они в самых разных областях способны проявить такой же талант, как в своем искусстве. Между тем, да Винчи, чья озаренная светом ума живопись действительно не знает себе равных и чей рисунок – впервые в истории Европы – похоже, не ведает ограничений (как рисунок китайских или японских художников), считал главными в своем творчестве три произведения: конную статую Франческо Сфорцы, «Тайную вечерю» и «Битву при Ангиари». Первую он так и не смог отлить; стремление усовершенствовать технику фрески повредило вторую и уничтожило третью. Его работа часто тормозилась – в том числе из-за вмешательства папы – потому, что он не говорил на латыни: этот человек, знавший так много всего, так и не удосужился ее выучить. Даже стиль его жизни меркнет, если сравнивать его с успехами Рубенса и Вагнера или с затворничеством Рембрандта и Ван Гога. Обладание всеми фундаментальными знаниями, когда такое было еще возможно, не сделало из него демиурга, чей образ, скорее всего, родился из желания увидеть светскую фигуру, отличающуюся от фигуры мудреца и способную соперничать с фигурой святого.
Так чего мы ждем от гениальных художников за пределами их искусства? Жизнь Ван Гога исполнена пафоса, как и его картины; она нас трогает, но вряд ли восхищает. Должны ли мы восторгаться его письмами так же, как восторгаемся его «Пшеничным полем с воронами»? Его письма – не произведения искусства, и мы не ждем, что они произведут на нас такое же впечатление, как стихи Рембо. Даже сонеты Микеланджело не идут ни в какое сравнение с усыпальницей Медичи. Но в письмах Винсента, горячо любившего своего брата, который прекрасно разбирался в живописи, хотя бы присутствует эмоциональный накал, слегка омраченный безумием. А вот по письмам Сезанна вообще невозможно догадаться, что их автор когда-либо писал картины. Отсюда вывод: «Сезанн – это глаз».
Более того.
Критика Стендаля со стороны Сент-Бёва основывается на следующей посылке: «Я хорошо знал месье Бейля. Никто не убедит меня, что этот шутник написал гениальные романы». Осталось выяснить, кто автор «Пармской обители» – месье Бейль или Стендаль. (Какая жалость, что Сент-Бёв не смог познакомиться с «малышом Прустом»! Правда, он был знаком с Бальзаком…) Люди не получают при рождении ни душевного благородства, ни святости, ни гениальности. Следовательно, им приходится все это приобретать. Различие между Стендалем и месье Бейлем, Микеланджело и синьором Буонаротти, Полем Сезанном и месье Сезанном, возможно, заключается в том, что три вышеуказанных господина ставили перед собой иные цели и стремились к иным достижениям, нежели Микеланджело, Сезанн и Стендаль.
Встречаясь с Сент-Бёвом, месье Бейль хотел его развлечь, разозлить или очаровать. Но когда Стендаль писал «Красное и черное», ничего похожего не происходило: он запрещал месье Бейлю вставить хоть слово, не озаренное блеском ума и остротой чувства. Он тщательно фильтровал его мысли и вычеркивал ненужные. Если бы он приложил соразмерные усилия, чтобы играть перед другими роль, то наверняка в этом преуспел бы. А если бы он делал то же, чтобы обрести духовную неуязвимость, свойственную крупным религиозным мыслителям и в профанном сознании именуемую мудростью? Но у него был талант к литературе… Опять-таки, его достижения – его гений – состоят в том, что он подчинил месье Бейля определенной части себя (нам трудно вообразить себе религиозного человека без Бога, героя без чести и мудреца без мудрости) и не придавал никакого значения чужому мнению. Месье Бейль – это Стендаль, плюс слабости и минус книги. Месье Бейль должен принимать в расчет интересы женщин, которых хочет собой увлечь; Стендаль думает только о художественных средствах, а не о сопротивлении создаваемых им женщин, и, если последние сопротивляются, то ему приходится бороться с частью себя. Когда в живописи или в музыке исчезает сложность, в литературе оправданная стремлением выразить человеческий опыт через слово, становится ясно, что отделяет художника от его человеческой ипостаси: они сражаются с разными противниками. Человек сражается против всего, что не есть он сам; художник – в ограниченной и важной для него области – в первую очередь против себя самого.
