Несмотря на все свое негодование, Валенсия была весьма довольна тем, какое выражение приняли лица вокруг праздничного стола. Ничего подобного она не наблюдала с того дня, семнадцать лет назад, когда на маленькой вечеринке тети Глэдис стало известно: Валенсия принесла из школы
Несчастная миссис Фредерик была на грани душевного изнеможения. Она верила – или притворялась, будто верит, – что Валенсия до сих пор остается в неведении относительно того, откуда берутся дети. Верит, что их находят в капусте.
– Тише, тише! – умоляла кузина Стиклс.
– Да не собираюсь я молчать, – упрямилась Валенсия. – Я молчала всю свою жизнь. Если вздумается – буду кричать. Лучше не вынуждайте. И хватит болтать чушь о Барни Снейте.
Валенсия и сама не вполне понимала причину своего негодования. Какое ей дело, что Барни Снейту приписывают разные преступления и проступки? И почему всего нестерпимей ей кажется утверждение, будто он мог совратить и бросить несчастную малышку Сесилию Гай? Последнее было для нее невыносимо. Ее не трогало, когда его называли вором, растратчиком или уголовником, но корежило от мысли, что он был возлюбленным Сесилии Гай, погубившим несчастную. Она вспоминала те две случайные встречи и его лицо – кривую, загадочно-привлекательную улыбку, тонкие, чувственные, почти аскетические губы, его вечно открытую бесшабашность. Человек с такой улыбкой мог убить или украсть, но не предать. Она вдруг возненавидела всех, кто дурно говорил или думал о нем.
– Когда я была юной девушкой, мне не приходили в голову подобные вещи, Досс, – уничижающе заявила тетя Веллингтон.
– Но я не юная девушка, – парировала Валенсия. – Разве не вы убеждали меня в этом? А вы все злобные, бесчувственные сплетники. Почему бы вам не оставить в покое бедную Сисси Гай? Она умирает. Что бы она ни сделала, Бог или дьявол достаточно наказали ее за это. Вам не нужно стараться. А что касается Барни Снейта, единственное его прегрешение – это то, что он живет сам по себе и занимается своим делом. Он вполне может обойтись без вас. Но это, разумеется, непростительный грех, если смотреть на него с позиции вашего жалкого снобизма. – Заключительное слово отчеканилось внезапно, и Валенсия почувствовала, что оно пришло к ней по вдохновению. Именно такими они и были, жалкие снобы, и никто из них не имел права учить других.
– Валенсия, твой бедный отец перевернулся бы в гробу, если бы мог слышать тебя, – простонала миссис Фредерик.
– Осмелюсь сказать, ему бы захотелось этого хотя бы ради разнообразия, – с вызовом ответила Валенсия.
– Досс, – мрачно начал дядя Джеймс, – десять заповедей никто не отменял, особенно пятую. Ты не забыла об этом?
– Нет, – отозвалась Валенсия, – но, сдается мне, вы их забыли, особенно девятую[14]. Вы когда-нибудь думали, дядя Джеймс, какой скучной была бы жизнь без десяти заповедей? Ведь привлекает только запретное.
Но она слишком уж разошлась и по некоторым безошибочным приметам поняла, что скоро ее настигнет приступ сердечной боли. Он не должен застать ее здесь. И Валенсия поднялась со стула:
– Я иду домой. Я и пришла-то лишь ради ужина. Он был хорош, тетя Альберта, хотя ваш соус для салатов недостаточно острый, щепотка кайенского перца ему бы не помешала.
Никто из потрясенных гостей не мог вымолвить ни слова, пока в сумерках не закрылась калитка за Валенсией, а затем…
– У нее горячка. Я же говорила, что у нее горячка, – проблеяла кузина Стиклс.
Дядя Бенджамин жестоко хлопнул по столу пухлыми ладонями.
– Она чокнулась. Говорю вам, она чокнулась, – сердито пробормотал он. – Все свидетельствует об этом. Абсолютно сумасшедшая.
– Право, Бенджамин, – мягко произнесла кузина Джорджиана, – не стоит высказывать таких резких суждений. Вы должны помнить, что сказал наш дорогой старый Шекспир: милосердие не мыслит зла.
– «Милосердие»! Чепуха! – фыркнул дядя Бенджамин. – В жизни не слышал, чтобы молодая женщина несла этакую чушь. Говорить о вещах, о которых и подумать-то стыдно. Оскорблять! Унижать нас! Она заслуживает хорошей порки, и я бы сам этим занялся. Ха-ах! – И дядя Бенджамин хватил полчашки обжигающего кофе.
– Вы полагаете, свинка может так повлиять на человека? – напряглась кузина Стиклс.
– Вчера я открыла зонтик в доме, – просипела кузина Джорджиана. – Так и знала, что это добром не кончится.
– Вы не пытались измерить ей температуру? – спросила кузина Милдред.
– Она не позволила Амелии поставить градусник под язык, – проскулила кузина Стиклс.
Миссис Фредерик не могла более сдерживать слезы. Вся твердость ей изменила.
– Должна сказать, – пожаловалась она, – что Валенсия очень странно ведет себя уже две недели. Она немножко не в себе – Кристин может подтвердить. Я надеялась, что это из-за ее вечных простуд. Но дело, должно быть, в чем-то похуже.
– Мой неврит возвращается, – сообщила кузина Глэдис, кладя руку на голову.
