– Не плачь, Амелия, – сочувственно призвал дядя Герберт и нервно пригладил свой седой ежик. Он ненавидел «семейный гвалт» и находил очень невежливым со стороны Досс устроить такое на его серебряной свадьбе. Кто бы мог предположить?..
– Вы должны показать ее врачу. Возможно, это… приступ безумия. Сейчас такое не редкость, правда?
– Я… вчера предлагала ей проконсультироваться с врачом, – поделилась миссис Фредерик, – но она сказала, что не пойдет к врачу – не пойдет, и все! О, конечно, я ужасно тревожусь!
– И она отказалась принимать настойку Редферна, – поддала жару кузина Стиклс.
– А также что-либо другое, – добавила миссис Фредерик.
– И собирается пойти в пресвитерианскую церковь, – вспомнила кузина Стиклс, утаив, к ее чести, историю с перилами.
– Это как раз доказывает, что она чокнутая, – прорычал дядя Бенджамин. – Я заметил что-то странное в ней в ту минуту, когда она вошла. Даже еще раньше. – Тут ему вспомнились марьяж и мираж. – Все, что она сегодня говорила, свидетельствует о пошатнувшемся разуме. Взять хотя бы ее вопрос: «Это жизненно важная часть?» Есть ли в нем хоть какой-то смысл? Никакого! Ничего подобного не случалось со Стирлингами. Это, должно быть, от Венсбарра передалось.
Бедная миссис Фредерик была слишком сломлена, чтобы возмутиться.
– Никогда не слышала ничего такого про Венсбарра, – только и прошептала она.
– Твой отец был довольно странным, – не отступался дядя Бенджамин.
– Бедный папа был… особенным, – всхлипнула миссис Фредерик, – но не тронутым.
– Да он всю жизнь разговаривал точно так же, как Валенсия сегодня, – настаивал дядя. – Считал себя новым воплощением своего прапрадедушки. Я слышал, как он это говорил. Не убеждайте меня, что человек, верящий в подобные вещи, разумен. Все-все, Амелия, хватит хныкать. Конечно, Досс устроила сегодня ужасный спектакль, но она не виновата. Старые девы склонны чудить. Если бы она вовремя вышла замуж, с ней бы такого не случилось.
– Никто не хотел на ней жениться, – огрызнулась миссис Фредерик, заподозрив, что камень брошен в ее огород.
– Одно хорошо: здесь все свои, – прохрипел дядя Бенджамин. – Мы можем сохранить все в семье. Завтра я отведу ее к доктору Маршу. Уж я-то знаю, как обращаться с упрямицами. Это будет наилучший выход, не так ли, Джеймс?
– Совет врача нам, определенно, не помешает, – согласился дядя Джеймс.
– Всё, договорились. А ты, Амелия, пока веди себя так, будто ничего не произошло, а сама наблюдай за нею. Не позволяй оставаться одной. Скажу больше: не позволяй спать одной в комнате.
Миссис Фредерик вновь запричитала:
– Я не смогу. Позавчера вечером я предложила, чтобы Кристин спала в ее комнате. Досс решительно отказалась – и заперла дверь. О, ты не знаешь, как она изменилась. Она не работает. По крайней мере, не шьет. Обычную домашнюю работу, конечно, выполняет, но гостиную вчера утром не подмела, хотя мы всегда – всегда! – подметаем ее по четвергам. Сказала, что подождет, пока там будет грязно. «Ты предпочла бы подметать грязную комнату?» – спросила я ее. Она сказала: «Конечно. Тогда я увижу результат своей работы». Подумать только!
Дядя Бенджамин задумался.
– А еще из ее комнаты исчезла банка с ароматическими травами, – произнесла кузина Стиклс с таинственным придыханием. – Я нашла осколки под окном. Она не сказала нам, как это вышло.
– Никогда бы не подумал такого о Досс, – заметил дядя Герберт. – Я всегда был уверен, что девушка она тихая и разумная. Несколько недалекая, но разумная.
– В этом мире можно быть уверенным разве что в таблице умножения, – изрек дядя Джеймс, чувствуя себя как никогда умным.
– Ладно, – вступил дядя Бенджамин. – А теперь давайте взбодримся. Что общего у хористок с хорошими фермерами?
– И что же? – спросила кузина Стиклс. Кто-то ведь должен был это спросить – в отсутствие Валенсии.
– И те и другие без ума от мычания, – хихикнул дядя Бенджамин.
Кузина Стиклс подумала, что дядя Бенджамин неделикатен. Но он мужчина, что тут поделаешь.
А дяде Герберту пришло в голову, что после ухода Досс стало скучно.
Валенсия спешила домой сквозь синеватые сумерки – очень спешила. Приступ, что настиг ее, когда она, к счастью, уже добралась до своей комнаты, был очень сильным, хуже всех прежних. Возможно, один из таких закончится ее смертью. Было бы ужасно принять столь болезненный конец. Но может быть, смерть и не обходится без боли? Валенсия ощутила горестное одиночество. Когда ее немного отпустило и к ней вернулась способность размышлять, она попыталась представить себе, что рядом есть кто-то сочувствующий – тот, кто искренне беспокоится о ней, кто просто возьмет ее за руку и скажет: «Да, я понимаю, это страшно. Но будь храброй и держись. Тебе скоро станет лучше», а не кто-то суетливо-тревожный, как мать и кузина Стиклс. Отчего-то она подумала о Барни Снейте. Почему, оказавшись один на один с болью, посреди этого пугающего одиночества, она вдруг ощутила, что он-то как раз и способен сопереживать, жалеть тех, кто страдает? Почему казался старым добрым другом? Не оттого ли, что она защищала его, восстав против своей семьи?
