Сначала ей было так плохо, что она даже не смогла достать лекарство, выписанное доктором Трентом. Но затем Валенсии удалось принять его, и вскоре пришло облегчение. Боль отпустила, Валенсия лежала на кровати усталая, изнуренная, в холодном поту. О, как это было страшно! Ей не вынести, если такие приступы участятся. Кто бы возражал против смерти, будь она немедленной и безболезненной. Но так страдать, умирая!
Внезапно она поняла, что смеется. До чего весело прошел ужин. И это далось ей так легко. Она просто высказала все, что думала. А какие у них были лица! Дядя Бенджамин, бедный, ошарашенный дядя Бенджамин… Валенсия не сомневалась, что он сегодня же перепишет завещание. Оливии достанется кусок его жирного пирога, ранее причитавшийся Валенсии, – она всегда получала принадлежавшее неудачливой кузине. Вспомнить хотя бы ту горку из песка. Валенсия всласть посмеялась над семьей, как ей всегда хотелось, и была сейчас очень довольна. Но не слишком ли это ничтожная причина для удовлетворения, спохватилась она. Могла ли она не пожалеть себя хоть немного, если никто другой ее не жалел?
Валенсия встала и подошла к окну. Влажный свежий ветер шевелил молодую листву деревьев в роще, трогал лицо с нежностью мудрого, любящего старого друга. Слева, на лужайке миссис Тредголд, темнели пурпурными силуэтами тополя – Валенсия видела их в просвете между конюшней и старой вагонной мастерской. Над одним из них пульсировала молочно-белая звезда, словно живая жемчужина в серебристо-зеленом озере. Далеко за станцией фиолетово темнели вершины леса, окружающего озеро Миставис. Белый, полупрозрачный туман висел над ними, а выше сиял тонкий юный полумесяц. Валенсия взглянула на него через худенькое левое плечо.
– Пусть у меня, – загадала она, – появится своя маленькая горка из песка, прежде чем я умру.
Дядя Бенджамин очень скоро понял, сколь легкомысленно было с его стороны обещать, что он отведет Валенсию к врачу, не считаясь с ее желаниями. Валенсия никуда не пошла. Просто рассмеялась ему в лицо:
– С какой стати я должна идти к доктору Маршу? С головой у меня все в порядке. Хоть вы все и думаете, будто я внезапно сошла с ума. Ничего подобного. Просто я устала жить, угождая другим, и решила угождать себе. Да и у вас будет что обсудить, кроме истории, как я украла малиновый джем. Вот так-то.
– Досс, – мрачно и беспомощно проговорил дядя Бенджамин, – ты сама на себя не похожа.
– А на кого я похожа? – спросила Валенсия.
Дядя Бенджамин был озадачен.
– На твоего дедушку Венсбарра, – ответил он безнадежно.
– Вот спасибо. – Валенсия казалась весьма довольной. – Это настоящий комплимент. Я помню дедушку Венсбарра. Он был одним из немногих разумных людей, которых я знала. Едва ли не единственным. И не стоит без толку браниться, умолять или командовать, дядя Бенджамин, или переглядываться с мамой и кузиной Стиклс. Я не пойду к врачу. А если вы приведете его сюда, не выйду к нему. И что вы с этим поделаете?
В самом деле! Было бы неприлично, да и невозможно, силой тащить Валенсию к врачу. Но иного способа явно не имелось. Слезы и мольбы матери оказались напрасны.
– Не волнуйся, мама, – проговорила Валенсия беспечно, но вполне вежливо. – Конечно, я не стану делать ничего ужасного. Я просто хочу слегка повеселиться.
– «Повеселиться»?! – Миссис Фредерик произнесла это так, словно Валенсия поделилась с ней намерением слегка поболеть туберкулезом.
Оливия, посланная своей родительницей в попытке повлиять на Валенсию, вернулась домой с пылающими щеками, сверкая сердитым взглядом. Ничего тут не поделаешь, сказала она. Заговорив с Валенсией мягко и разумно, как с сестрой, Оливия никакого толку не добилась. Сузив до щелочек свои странные глаза, кузина заметила: «А вот я не показываю десны, когда смеюсь».
– Она больше обращалась к себе самой, чем ко мне. А еще, мама, все время, пока я говорила, делала вид, что не слушает меня. Но и это еще не все. Поняв наконец, что мои слова для нее звук пустой, я попросила, чтобы она хотя бы при Сесиле, когда он приедет на следующей неделе, не говорила ничего странного. И что, как ты думаешь, мамочка, она мне ответила?
– Даже представить себе не могу, – взялась за виски́ тетя Веллингтон, готовясь к самому худшему.
– Она сказала: «А я не прочь шокировать Сесила. Для мужчины у него слишком красные губы». Знаешь, мамочка, я никогда не смогу относиться к Валенсии по-прежнему.
– Ее разум болен, – важно изрекла тетя Веллингтон. – Не нужно рассчитывать, что она будет способна отвечать за свои слова.
Когда тетя передала ответ Валенсии миссис Фредерик, та потребовала, чтобы дочь извинилась.
– Ты заставила меня извиниться перед Оливией за то, чего я не делала, пятнадцать лет назад, – объявила Валенсия. – Довольствуйся тем старым извинением.
