Вновь собрался торжественный семейный конклав. Пришли все, кроме кузины Глэдис, которая, страдая от неврита в голове, «с тех пор как бедняжка Досс помешалась», не могла вынести никакой ответственности. Родня решила, взглянув фактам в лицо, что самым мудрым будет на какое-то время оставить Валенсию в покое – «вернуть сумасбродке ее голову», как выразился дядя Бенджамин, «внимательно наблюдать за нею, но лишний раз не трогать». Термин «бдительное ожидание» тогда еще не был изобретен, но именно такой политики решили придерживаться растерянные родственники Валенсии.
– Мы должны следовать за событиями, – сказал дядя Бенджамин. – Куда проще, – важно добавил он, – взбивать яйца, чем собирать, когда они разбиты. Конечно, если она станет опасной…
Дядя Джеймс проконсультировался с доктором Амброзом Маршем. Доктор одобрил решение семьи. Пока что Валенсия не совершила и не сказала ничего, что доказывало бы ее сумасшествие, заметил он разгневанному дяде Джеймсу, желающему запереть Валенсию в лечебницу. А при нынешнем упадке нравов запирать людей в желтый дом безо всяких на то оснований уже не принято. Ничто из рассказанного дядей Джеймсом не показалось доктору Маршу особо тревожным. Несколько раз он даже потихоньку хихикал в кулак. Но ведь он не был Стирлингом. И очень мало знал прежнюю Валенсию. Дядя Джеймс удалился возмущенным и по пути в Дирвуд пришел к выводу, что Амброз Марш, похоже, не такой уж хороший врач и Аделаида Стирлинг могла бы найти себе мужа получше.
Жизнь не может остановиться, потому что произошла трагедия. Еда должна быть приготовлена, даже если умер сын, а крыльцо – починено, даже если ваша единственная дочь лишилась рассудка. Миссис Фредерик, верная своей привычке к порядку, давным-давно постановила, что во вторую неделю июня следует отремонтировать переднее крыльцо, навес над которым опасно прогнулся.
Ревущий Абель был нанят для этой работы много лун назад и утром первого дня второй недели явился, чтобы к ней приступить. Разумеется, он был пьян. Ревущий Абель всегда был пьян. Но сейчас он пребывал на первой стадии, когда становился разговорчивым и дружелюбным. Запах перегара, исходящий от него, терзал миссис Фредерик и кузину Стиклс за обедом. Даже Валенсия, ныне эмансипированная, не пришла от него в восторг. Но ей нравился Абель, его живая, красочная и выразительная речь, поэтому, вымыв посуду, она вышла и уселась на ступеньку, чтобы побеседовать с ним.
Миссис Фредерик и кузина Стиклс сочли этот поступок ужасным, но что они могли поделать? Валенсия лишь усмехнулась в их сторону, когда ее позвали в дом, и не сдвинулась с места. Однажды отказавшись повиноваться, нетрудно продолжать. Тяжело дается лишь первый шаг. Дамы побоялись сказать ей что-то еще: чего доброго она устроит сцену в присутствии Абеля, который разнесет это по округе, сопроводив ехидными комментариями и все переврав. День выдался холодным, несмотря на июньское солнце, и миссис Фредерик слишком замерзла, чтобы сидеть у окна столовой и слушать разговор дочери с плотником. Ей пришлось закрыть окно, так что Валенсия с Ревущим Абелем смогли побеседовать без свидетелей. Если бы только миссис Фредерик знала, какие последствия будет иметь этот разговор… Она бы помешала ему, пусть даже козырек крыльца остался бы непочиненным.
Валенсия сидела на ступеньке, открывшись прохладному бризу. Этот июньский холод тетю Изабель укрепил во мнении, что времена года меняются, и не к лучшему. Валенсию не беспокоило, схватит она простуду или нет. Как приятно было сидеть здесь, посреди зябкого прекрасного ароматного мира, и чувствовать себя свободной. Она вдыхала чудесный чистый воздух, подставляла ветру руки, позволяла ему ворошить волосы и слушала Ревущего Абеля. Он рассказывал о своих невзгодах в перерывах между веселым стуком молотка под шотландские напевы. Валенсии нравилось слушать его. Каждый удар молотка звучал словно музыкальная нота.
