Старый Абель Гай в свои семьдесят лет был величаво красив, как патриарх. Его громадная борода, лежащая поверх синей фланелевой рубахи, до сих пор оставалась пламенно, нетронуто-рыжей, хотя волосы были белыми, как снег, а глаза – остро, по-молодому голубыми. Огромные рыжевато-седые брови больше походили на усы. Возможно, поэтому верхняя губа всегда была тщательно выбрита. Щеки его алели, и по идее таким же алым надлежало быть носу, но нет. Такому красивому, прямому орлиному носу мог бы позавидовать самый родовитый из римлян. Ростом шесть футов два дюйма без обуви, Абель был широкоплеч и строен. В молодости он слыл заядлым сердцеедом и придерживался мнения, что в мире слишком много соблазнительных женщин, чтобы привязывать себя к какой-то одной. Его жизнь была бурной, пестрой и яркой чередой безрассудств, авантюр, доблестей, удач и провалов. В сорок пять он женился на милой хрупкой девушке, чтобы свести ее в могилу за несколько лет своими похождениями. Он был благочестиво-пьян на ее похоронах и настаивал на повторном прочтении пятьдесят пятой главы Книги пророка Исайи (Абель знал наизусть почти всю Библию и Псалмы), пока священник, которого он не жаловал, произносил, точнее, пытался произнести проповедь. С тех пор в его доме хозяйничала старая неряшливая кузина, которая стряпала и с грехом пополам поддерживала порядок. В таком неутешительном окружении и росла маленькая Сесилия Гай.
Благодаря демократичным порядкам, царившим в дирвудской средней школе, Валенсия довольно хорошо знала Сисси Гай, хотя та и была на три года моложе. После окончания школы их пути разошлись, и Валенсия долго ничего не слышала о ней. Старый Абель был пресвитерианцем. Пресвитерианский священник его венчал, крестил его ребенка и отпевал его жену; да и сам он разбирался в пресвитерианской теологии лучше многих проповедников, что делало его опасным оппонентом в богословских спорах. Но Ревущий Абель никогда не посещал церковь. Каждый пресвитерианский священник, появлявшийся в Дирвуде, пытался – не более одного раза – присовокупить его к своей пастве. Но в конце концов Абеля оставили в покое. Преподобный мистер Бентли жил в Дирвуде восемь лет. Посетив Ревущего Абеля на третий месяц своего пасторства, он больше его не трогал. Пастырь застал «заблудшую овцу» в теологической стадии опьянения, за которой всегда следовала сентиментально-слезливая, предваряющая богохульно-ревущую. Венцом всему была стадия красноречиво-молитвенная, когда Абель на время пылко признавал себя грешником и вверялся суду рассерженного Господа. Дальше Абель никогда не заходил. Обычно он так и засыпал, стоя на коленях, а просыпался трезвым, но никогда в жизни не бывал «мертвецки пьян». Мистеру Бентли он заявил, что является истинным пресвитерианцем и уверен в своем выборе. У него за душой нет грехов, по крайней мере известных ему, чтобы каяться.
– Не доводилось ли вам совершать в своей жизни нечто такое, о чем вы сожалеете? – не оставлял попыток мистер Бентли.
Ревущий Абель почесал седую лохматую голову, притворяясь, будто размышляет.
– Ну да, – в конце концов ответил он. – Осталось несколько женщин, которых я мог бы поцеловать, но не сделал этого. О чем всегда буду сожалеть.
С тем мистер Бентли и отправился восвояси.
Абель проследил, чтобы Сисси была крещена должным образом, – сам же в это время был во хмелю на веселый лад. Он заставил дочь исправно посещать церковь и воскресную школу. Прихожане приняли девочку, а она, в свою очередь, вступила в миссионерский оркестрик, женскую гильдию и общество молодых женщин-христианок. Она была набожной и скромной маленькой труженицей. Все любили Сисси Гай и жалели ее. Застенчивая, чувствительная, милая девушка, она была привлекательна той нежной, неуловимой красотой, что увядает слишком быстро, если жизнь не поддерживает ее любовью и заботой. Но когда случилась беда, любовь и жалость не помешали тем же самым людям растерзать бедняжку, как голодные кошки терзают пичугу. Года четыре Сисси нанималась на лето в маскокский отель официанткой. Однажды осенью она вернулась сильно изменившейся, пряталась в доме и никуда не выходила. Причина вскоре просочилась наружу, и разразился скандал. В ту зиму у Сисси родился ребенок. Никто ничего не знал о его отце. Сесилия держала бледные губы на замке, никому не поведав свою горькую тайну. А Ревущего Абеля никто не осмеливался донимать вопросами. Слухи и предположения подбросили вину, как подкидыша, к дверям Барни Снейта, поскольку старательное наведение справок у девушек, служивших в отеле, прояснило одно: никто никогда не видел Сисси «с парнем». «Все „хранила себя для себя“, – фыркали девицы. – Слишком хороша была для наших танцев. А теперь посмотрите на нее!»
Ребенок прожил не больше года, и сама Сисси после его смерти стала увядать. Два года назад доктор Марш предрек, что жить ей осталось не более полугода – легкие безнадежно поражены. Но она до сих пор была жива. Никто не навещал ее.
