– «Успокоимся»?! – Миссис Фредерик заломила руки. – Как можно успокоиться? Это же позор!
– Как ты вообще ее отпустила? – напустился на страдалицу дядя Джеймс.
– «Отпустила»? Как я могла ее остановить, Джеймс? Пока мы с Кристин были на кухне, она собрала большой чемодан и отдала его Ревущему Абелю, когда он отправился домой после ужина. А потом спустилась сама, с маленькой сумочкой, в зеленом саржевом костюме. У меня было ужасное предчувствие. Не могу это объяснить, но, кажется, я знала: Досс собирается совершить что-то ужасное.
– Жаль, что предчувствие чуть запоздало, – сухо заметил дядя Бенджамин.
– Я спросила: «Досс, куда ты собралась?», a она ответила: «Я иду искать свой Голубой замок».
– Может быть, это убедит Марша, что она повредилась рассудком? – вмешался дядя Джеймс.
– Я говорю: «Валенсия, о чем ты толкуешь?» А она: «Я собираюсь вести хозяйство у Ревущего Абеля и ухаживать за Сис. Он будет платить мне тридцать долларов в месяц». Не знаю, как я не упала на месте замертво.
– Тебе не следовало отпускать ее, не следовало вообще выпускать из дома, – прошипел дядя Джеймс сквозь стиснутые зубы. – Ты должна была запереть дверь…
– Она стояла между мной и входной дверью. Ты даже представить себе не можешь, насколько решительно она была настроена. Твердая как скала. Это так на нее не похоже. Она всегда была примерной, послушной, а теперь ее не удержать, не привязать. Но я высказала все, что думаю, надеясь привести ее в чувство. Спросила, неужели она не ценит свою честь. Я обратилась к ней со всей серьезностью: «Досс, если репутация женщины хоть раз запятнана, ничто не сможет вернуть ей безупречность. Ты навсегда лишишься доброго имени, если пойдешь к Ревущему Абелю ухаживать за такой дурной девушкой, как Сис Гай». А она сказала: «Я не считаю Сисси дурной. Но даже если бы она была такой, это не имело бы для меня значения». Так и сказала: «Это не имело бы для меня значения».
– Она лишилась остатков приличия, – взорвался дядя Бенджамин.
– «Сисси Гай умирает, – сказала она. – И это стыд и позор, что никто во всей христианской общине не готов для нее ничего сделать. Что бы она ни совершила и какой бы ни была, она – человек».
– Ну, если поглядеть на все под этим углом, полагаю, так оно и есть, – произнес дядя Джеймс с важным видом, словно сделал выдающееся умозаключение.
– Я спросила Досс, неужели у нее нет уважения к приличиям. Она ответила: «Я всю жизнь только и делала, что соблюдала приличия. Теперь я буду жить. А приличия могут проваливать!» Проваливать!
– Возмутительно! – вскипел дядя Бенджамин. – Возмутительно!
Это его несколько успокоило, но больше никому не помогло. Миссис Фредерик рыдала. Кузина Стиклс вклинилась меж ее стонами отчаяния:
– Я говорила ей – мы обе говорили ей, – что Ревущий Абель убьет ее, как убил свою жену во время запоя. А она только посмеялась: «Я не боюсь Ревущего Абеля. Меня он не убьет, и Абель слишком стар, чтобы опасаться его ухаживаний». Что она имела в виду? Что за ухаживания?
Миссис Фредерик поняла, что если она хочет вернуть контроль над разговором, то должна прекратить рыдать.
– «Валенсия, – воззвала я к ней, – положим, ты не ценишь свою репутацию и честь семьи, но неужели тебя не волнуют мои чувства?» Она ответила: «Ничьи не волнуют». Вот так просто: «Ничьи».
– Сумасшедшим плевать на чужие чувства, – вставил дядя Бенджамин. – Это один из симптомов.
– Я разрыдалась, а она заявила: «Иди, мама, и будь молодцом. Я собираюсь совершить акт христианского милосердия. А что касается вреда для моей репутации… Ты же знаешь, что она не имеет значения, раз у меня нет никаких шансов выйти замуж». И с этими словами она повернулась и ушла.
– Я спросила вдогонку, – патетически произнесла кузина Стиклс, – «Кто же теперь будет натирать мне спину?» И она ответила… Она ответила… Нет, я не могу этого повторить.
– Ерунда, – отмахнулся дядя Бенджамин. – Давайте без глупостей. Сейчас не время быть щепетильными.
– Она сказала… – Кузина Стиклс понизила голос почти до шепота: – Она сказала: «Вот проклятье!»
– Только подумать, я прожила жизнь, чтобы услышать, как ругается моя дочь! – простонала миссис Фредерик.
– Это… это не настоящее ругательство, – пробормотала кузина Стиклс, желая смягчить свои слова, когда худшее уже было сказано. Но она и теперь не упомянула о перилах.
– Это первый шаг к настоящей брани, – непреклонно объявил дядя Бенджамин.
– А самое ужасное, – миссис Фредерик поискала сухое место на носовом платке, – теперь все узна́ют, что она не в себе. Мы больше не можем хранить это в тайне. О, я этого не перенесу!
– Тебе следовало построже ее воспитывать, когда она была маленькой, – укорил дядя Бенджамин.
– Куда еще строже? Не понимаю, – вполне честно ответила миссис Фредерик.
– Хуже всего то, что этот негодяй Снейт все время околачивается возле дома Ревущего Абеля, – заявил дядя Джеймс. – Буду рад, если нынешний приступ безумия не приведет к чему-то худшему, чем несколько недель в том доме. Сисси Гай дольше не протянет.
– И она даже не взяла свою нижнюю фланелевую юбку! – простонала кузина Стиклс.
