Минула всего неделя с тех пор, как Валенсия поселилась в доме Ревущего Абеля, но ей казалось, что целые годы стоят между ее прошлым и настоящим. Прежние события и люди отдалялись, словно уходящий сон, день за днем их образы становились все туманней, пока не исчезли совсем. Она была счастлива. Никто больше не терзал ее глупыми загадками и не пичкал фиолетовыми пилюлями. Никто не называл ее Досс и не волновался, что она схватит простуду. Здесь не было никакой нужды шить лоскутные одеяла, поливать омерзительные фикусы и терпеть материнские вспышки гнева. Она могла по собственной воле искать уединения, ложиться спать когда вздумается, чихать, если захочется. Чудесными белыми ночами, когда Сисси засыпала, а Ревущего Абеля не было дома, никто не мешал ей час за часом сидеть на покосившихся ступеньках крыльца, любоваться дальними холмами в сиреневой дымке цветения, слушать приветливую, бесшабашную песенку ветра и сладкие напевы обитателей просеки, вдыхать аромат прогретых солнцем трав, пока темнота не накроет мир прохладной, благодатной волной.
Иногда днем, когда у Сисси хватало сил, девушки гуляли по просеке, любуясь лесными цветами. Они никогда не срывали их. Валенсия прочитала Сисси отрывок из книги Джона Фостера: «Жаль собирать лесные цветы. Похищенные из-под зеленой сени, взятые от игры солнечных лучей с тенями, они теряют половину своей прелести. Насладитесь, отыскав цветы в их укромных убежищах, порадуйтесь, созерцая их, и уходите, бросив прощальный взгляд, прихватив с собой лишь чудесное воспоминание об их очаровании и аромате».
После долгой жизни в воображаемом мире Валенсия окунулась в самую гущу бытия. Она была занята, очень занята. Дом следовало привести в порядок. Недаром Стирлинги прививали ей привычку к аккуратности и чистоте. И Валенсии, находившей удовольствие в уборке грязных комнат, здесь его доставалось сполна. Ревущий Абель считал глупостью то, что она делает по дому намного больше, чем от нее требуется, но не вмешивался. Он был весьма доволен сделкой. Валенсия хорошо готовила. Абель отметил, что она вошла во вкус. Он нашел у мисс Стирлинг лишь один недостаток: она не пела за работой.
– Люди должны петь, когда трудятся, – настаивал он. – Так дело лучше спорится, и веселей.
– Не всегда, – возражала Валенсия. – Представьте себе поющего за работой мясника. Или гробовщика.
Абель хохотал во все горло.
– Вы любому утрете нос. У вас на все есть ответ. Думаю, Стирлинги рады, что избавились от вас. Кому охота попасть к вам на язык?
Обычно Абеля не бывало дома днем – если он не работал, то охотился или рыбачил с Барни Снейтом. Возвращался вечером, всегда поздно и часто очень пьяным. В первый же вечер, услышав, как он с ревом идет по двору, Сисси успокоила Валенсию, сказав, что бояться не стоит:
– Отец не сделает ничего плохого, пошумит – и только.
Правду сказать, ночевавшая на диване в комнате Сисси, чтобы быть рядом (сама Сисси никогда бы не позвала ее), Валенсия и не испугалась вовсе, о чем и сказала. К тому моменту, когда Абель распряг лошадей, ревущая стадия миновала, и он отправился в свою комнату в конце коридора с плачем и молитвами. Спокойно засыпая, Валенсия слышала его отдаленные стоны. Но по большей части Абель бывал добродушен, хоть случалось ему и вспылить время от времени. Однажды Валенсия дерзко спросила его:
– Зачем так взрываться?
– Это такое чертово… облегчение.
Оба расхохотались.
– Вы славная маленькая штучка, – восхитился Абель. – Простите мой плохой французский. Я не это имел в виду[15]. Привык пошутить. По правде, мне нравится женщина, которая не боится со мной разговаривать. Сис всегда была бессловесной, даже слишком. Потому и плывет по течению. Вы мне нравитесь.
– И все же, – решительно продолжала Валенсия, – нет смысла проклинать все подряд, как вы это делаете. И я не собираюсь терпеть ваши грязные следы на только что выскобленном полу. Вы
Сисси очень любила чистоту. Она поддерживала порядок в доме, пока могла. И присутствие Валенсии делало ее трогательно-счастливой. После долгих, тоскливых и одиноких дней и ночей в обществе жутких старух-поденщиц, которых Сисси ненавидела и боялась, она льнула к Валенсии, как ребенок. Увы, не было сомнений, что бедняжка умирает. Хотя внешне ничто не вызывало тревоги. Даже кашель не слишком ее беспокоил. Почти каждое утро ей удавалось встать и одеться, а иногда даже поработать в саду или прогуляться по просеке час-другой. Через несколько недель Сисси, казалось, настолько окрепла, что Валенсия начала надеяться на ее выздоровление. Но девушка лишь качала головой:
