– Я не могла… ведь он больше не любил меня. Отчего-то – я не могу объяснить отчего – это казалось хуже, чем согласиться. Он… он немного поспорил… и уехал. Думаешь, я поступила правильно, Валенсия?
– Полагаю, да. Ты поступила правильно. Но он…
– Не обвиняй его, дорогая. Пожалуйста! Давай больше не будем о нем говорить. Не нужно. Я хотела рассказать тебе, как все было… я не желала, чтобы ты дурно думала обо мне…
– Я никогда и не думала.
– Да, я поняла это, как только ты пришла. О Валенсия, сколько ты сделала для меня! Я не могу выразить… но Бог благословит тебя за это. Я знаю, Он «воздаст твою меру»[16].
Сисси поплакала, обняв Валенсию. Затем вытерла слезы.
– И это почти все. Я вернулась домой. И не чувствовала себя очень несчастной. Думала, что должна бы, но не чувствовала. Отец не был суров со мной. А ребенок родился таким славным, Валенсия, у него были чудные голубые глазки, волосы золотистыми колечками, гладкие как шелк, а пальчики крошечные и пухлые. Я даже покусывала его нежное личико – осторожно, так чтобы не сделать ему больно…
– Я понимаю… – почувствовав легкую дрожь, произнесла Валенсия. – Я знаю, женщина всегда знает… и мечтает…
– И он весь был мой. Никто больше не имел на него права. Когда он умер, о Валенсия, я думала, что тоже должна умереть, – не понимала, как можно перенести такую муку и жить. Видеть его глазки и знать, что он никогда не откроет их снова, тосковать о нем, маленьком и теплом, каждую ночь лежавшем рядом со мной, и думать, что он спит, одинокий и холодный, под тяжелой мерзлой землей. В первый год было ужасно, потом стало немножко легче, ведь невозможно горевать бесконечно, но я была рада, когда узнала, что умираю.
– Кто бы мог сносить жизнь, не будь надежды умереть? – тихо пробормотала Валенсия, цитируя Джона Фостера.
– Я рада, что все рассказала тебе, – вздохнула Сисси. – Мне хотелось, чтобы ты знала.
А несколько дней спустя Сисси умерла. Ревущего Абеля не было дома. Заметив тревожные перемены в лице подруги, Валенсия порывалась вызвать врача, но Сисси ей не позволила:
– Зачем, Валенсия? Он ничем мне не поможет. Я уже несколько дней знаю, что это… близко. Позволь мне умереть спокойно, дорогая. Просто подержи меня за руку. О, как я счастлива, что ты рядом. Попрощайся с отцом за меня. Он всегда был добр ко мне, как умел… и Барни. Почему-то я думаю, что Барни… – Приступ кашля не дал ей закончить, лишив последних сил.
Когда приступ прошел, она уснула, все еще держа Валенсию за руку. Та тихо сидела рядом. Она не была испугана и даже не чувствовала сожаления.
На рассвете Сисси скончалась – открыла глаза, посмотрела мимо Валенсии на что-то, вызвавшее у нее внезапную и счастливую улыбку, и так, улыбаясь, испустила дух.
Валенсия сложила руки Сисси на груди и открыла окно. На востоке, среди рассветных всполохов, висела полная луна – ровная и прекрасная. Валенсия никогда не видела прежде такой старой-старой луны. Она наблюдала, как лунный лик бледнеет и тает, пока он совсем не исчез из виду в свете вновь рожденного дня. Маленький водоем среди просеки сверкал на солнце, словно золотая лилия.
Но мир вдруг сделался холоднее для Валенсии. Она вновь стала никому не нужной. Ей не было жаль умершей Сисси. Она жалела Сисси живую, за все ее страдания. Теперь никто больше не мог обидеть Сесилию Гай. Валенсия всегда считала, что смерть ужасна. Но Сисси упокоилась так тихо, так радостно. Чем-то вознагражденная в последний миг… Сейчас она лежала на своей белой постели безмятежная, как ребенок. Прекрасная… Весь стыд, вся боль ушли навсегда.
Приехал Ревущий Абель. В состоянии, сполна оправдывающем его прозвище. Валенсия вышла к нему из дома с горестной вестью, которая тотчас отрезвила его. Он спустился с двуколки, склонив огромную голову.
– Сисси мертва… Сисси мертва, – машинально повторял он. – Не думал, что это произойдет так скоро. Мертва. Когда-то она бежала по этой тропинке встречать меня, с маленькой белой розой в волосах. Сисси была чудной малюткой. И хорошей девочкой.
– Она всегда была хорошей девочкой, – сказала Валенсия.
Валенсия сама обмыла и одела Сисси для похорон. Только ее руки касались несчастного, измученного, худенького тела. В день погребения старый дом был вычищен до блеска. Барни Снейт удалился. Он сделал все возможное, чтобы помочь Валенсии, убрал тело Сесилии белыми розами из сада и уехал к себе на остров.
Но все прочие были тут как тут. Весь Дирвуд и вся Чащоба. Они благородно простили Сисси. Мистер Брэдли провел красивую церемонию. Валенсия хотела попросить об этом старого проповедника из церкви свободных методистов, но воспротивился Ревущий Абель. Никто, кроме пресвитерианского священника, не мог отпевать его дочь, дочь истинного пресвитерианца. Мистер Брэдли был очень тактичен. Он обошел все подводные камни и, очевидно, старался от всей души. Шестеро уважаемых граждан Дирвуда опустили Сесилию Гай в могилу на аккуратном кладбище. Среди них был и дядя Веллингтон.
