Стирлинги явились на похороны в полном составе, мужчины и женщины. Но прежде собрался семейный конклав. Семья была уверена, что теперь, когда Сисси мертва, Валенсия вернется домой. Не могла же она оставаться в одном доме с Ревущим Абелем? А раз так, самым разумным решением, постановил дядя Джеймс, будет прийти на похороны, чтобы своим присутствием узаконить случившееся, показав всему Дирвуду, что Валенсия совершила весьма похвальный, истинно христианский поступок, решив ухаживать за бедняжкой Сесилией Гай, и вся семья поддерживала ее в этом. Смерть волшебной рукой навела на всю историю лоск благопристойности. Если Валенсия вернется к прежней жизни и соблюдению приличий, пока общественное мнение смягчилось под влиянием момента, все сложится хорошо. Общество внезапно позабыло прегрешения Сисси и скорбело о милой скромнице, «сироте, выросшей без матери, без матери!» «Это вопрос психологии», – подвел итог дядя Джеймс.
Итак, Стирлинги явились на похороны. Даже неврит кузины Глэдис не помешал ей прийти. Кузина Стиклс, в шляпке с закрывающей все лицо вуалью, рыдала так безутешно, словно Сисси была для нее самым близким и дорогим существом. Похороны всегда напоминали кузине Стиклс о «ее собственной утрате».
А дядя Веллингтон, как уже говорилось, был среди несущих гроб.
Валенсия, бледная, несколько подавленная, с подозрительным блеском в раскосых глазах, спокойно расхаживала по дому, одетая в потертое коричневое платье, усаживала пришедших проводить малышку Сисси, деловито беседовала со священником и гробовщиком, провожала «скорбящих» в гостиную и выглядела настолько чинной и благопристойной, такой Стирлинг до кончиков ногтей, что семейство поглядывало на нее благосклонно.
Разве это она – та девица, что просидела целую ночь в лесу с Барни Снейтом, что мчалась без шляпы через Дирвуд и Порт-Лоуренс? Это была Досс, которую они знали. Против ожидания, очень способная и умелая – откуда что взялось? Возможно, ее всегда немного принижали – Амелия на самом деле излишне строга – и у нее не имелось возможности проявить себя. Так думали Стирлинги.
А Эдвард Бек, живущий на полпути в Порт, вдовец с многочисленным потомством, вдруг обратил на нее пристальное внимание, прикидывая, не станет ли она ему хорошей второй женой. Не красавица, конечно, но, как резонно подумал пятидесятилетний мистер Бек, нельзя заполучить все сразу. Короче говоря, матримониальные шансы Валенсии никогда не были столь блестящи, как во время похорон Сесилии Гай.
Что бы подумали Стирлинги и Эдвард Бек, прочитай они мысли Валенсии, остается лишь предполагать. Валенсия ненавидела эти похороны, ненавидела людей, что пришли поглазеть из любопытства на мраморно-белое лицо Сесилии, ненавидела их самодовольство, надрывный и меланхоличный заупокойный речитатив и осторожные банальности мистера Брэдли. Если бы она могла выбирать, всей этой церемонии не было бы. Она бы убрала Сисси цветами, спрятала от назойливых взглядов и похоронила рядом с ее безымянным малышом под соснами на заросшем травой церковном кладбище, на границе с Чащобой, после короткой молитвы, прочитанной старым методистским священником. Она помнила, как Сисси сказала однажды:
– Я хотела бы лежать в чаще леса, куда никто не сможет добраться, чтобы сказать: «Здесь лежит Сисси Гай» – и поведать мою грустную историю.
Но это… Так или иначе, все скоро закончится. Ни Стирлинги, ни Эдвард Бек не подозревали, что Валенсия уже точно знает, как намерена распорядиться собой. Недаром всю прошедшую ночь она провела без сна, в раздумьях.
Когда похоронная процессия покинула дом, миссис Фредерик нашла Валенсию на кухне.
– Дитя мое, – робко спросила она, – теперь ты вернешься домой?
– Домой… – рассеянно повторила Валенсия.
Она надела фартук и прикидывала, сколько чая нужно заварить, чтобы подать после ужина. Должны были прийти еще несколько человек из Чащобы – дальние родственники Гаев, годами не вспоминавшие о них. И она так устала, что была не прочь занять пару лишних лап у кошки.
– Да, домой, – чуть суровей сказала миссис Фредерик. – Полагаю, ты не думаешь оставаться здесь одна с Ревущим Абелем.
– О нет, здесь оставаться я не собираюсь, – подтвердила Валенсия. – Конечно, мне потребуется пара дней, чтобы навести порядок в доме. Но не больше. Извини, мама, еще так много надо сделать. На ужин придут люди из Чащобы.
Миссис Фредерик ушла, весьма успокоенная, да и все Стирлинги с легким сердцем отправились по домам.
– Мы сделаем вид, словно ничего не произошло, когда она вернется, – постановил дядя Бенджамин. – Так будет лучше всего. Да-да, словно ничего не произошло.
Вечером следующего дня после похорон Ревущий Абель отправился пьянствовать. Он был трезв четверо суток и более не мог этого вынести. Перед уходом хозяина Валенсия сообщила ему, что отказывается от места и покинет его дом на следующий день. Ревущий Абель принял ее слова с сожалением. Дальняя родственница из Чащобы согласилась вести его хозяйство – теперь, когда в доме не стало больной, за которой нужен уход, – но Абель не заблуждался по ее поводу:
