– Она была самым странным младенцем из всех, что я видел, – парировал дядя Бенджамин. – Я говорил об этом, помнишь, Амелия? Сказал, что ни у кого не видел таких глаз.
– Я рада, что
– Не лучше ли иметь разбитое сердце, чем иссохшее и зачерствевшее? – осведомилась Валенсия. – Прежде чем разбиться, оно, должно быть, ощущает нечто чудесное. Это стоит всей боли.
– Чокнутая, определенно чокнутая, – пробормотал дядя Бенджамин, подозревая, что уже говорил эти слова.
– Валенсия, – торжественно вопросила миссис Фредерик, – молишься ли ты о прощении за то, что пошла против воли своей матери?
– Мне следует молиться о прощении за то, что я так долго вам подчинялась, – ответила непочтительная дочь. – Но я не молюсь об этом, а просто благодарю Бога за счастье.
– Лучше бы, – всхлипнула миссис Фредерик, запоздало прибегнув к плачу, – я увидела тебя мертвой, чем слушала то, что ты говоришь мне сейчас.
Валенсия смотрела на мать и теток. Понимали они хоть когда-нибудь настоящее значение слова «любовь»? Ей стало их жаль больше прежнего. Они были так убоги. И даже не подозревали об этом.
– Барни Снейт – мерзавец, который обольстил тебя, чтобы ты вышла за него, – сурово заявил дядя Джеймс.
– О, это я его обольстила. Я попросила его жениться на мне, – бросила Валенсия со злой усмешкой.
– У тебя совсем нет гордости? – процедила тетя Веллингтон.
– Есть, и предостаточно. Я горжусь, что получила мужа благодаря своим собственным усилиям. Кузина Джорджиана хотела сосватать меня за Эдварда Бека.
– Эдвард Бек стоит двадцать тысяч долларов, и у него самый лучший дом между Дирвудом и Порт-Лоуренсом, – оживился дядя Бенджамин.
– Звучит прекрасно, – с издевкой в голосе сказала Валенсия, – но не выдерживает сравнения, – она щелкнула пальцами, – с объятиями Барни и прикосновением его щеки к моей.
– О Досс! – воскликнула шокированная кузина Стиклс и эхом за ней – кузина Сара, а грозная тетя Веллингтон изрекла:
– Вспомни о приличиях, Валенсия.
– Что неприличного в любви к мужу? Разве неприлично испытывать удовольствие от его объятий? По мне, так неприлично, если они тебе не нравятся.
– От кого вы ожидаете соблюдения приличий? – саркастически вопросил дядя Джеймс. – Она навсегда отрезала себя от приличных людей. Предпочла им грязную яму. Вот пусть и валяется в грязи.
– Благодарю, – с иронической признательностью склонила голову Валенсия. – До чего же вам нравится роль Торквемады![18] А теперь я и правда должна идти. Мама, можно мне забрать три подушки, которые я набила шерстью прошлой зимой?
– Бери! – патетически воскликнула миссис Фредерик. – Забирай всё!
– Ну зачем же всё? Так много мне не надо. Не хочу забивать всяким хламом свой Голубой замок. С меня довольно и подушек. Я заберу их на днях, когда мы будем проезжать мимо на машине.
Валенсия встала и двинулась прочь, но в дверях обернулась. Ей было жаль их всех. Ведь они не владели Голубым замком в сиреневой глуши Мистависа.
– Ваша беда в том, что вы мало смеетесь, – обронила она.
– Досс, дорогая, – возопила кузина Джорджиана, – когда-нибудь ты узнаешь, что кровь гуще воды.
– Разумеется. Но кому нужна густая вода? – парировала Валенсия. – Мы хотим, чтобы вода была жидкой, сверкающей, кристально чистой.
Кузина Стиклс застонала.
Валенсия не стала приглашать родню в гости – побоялась, что Стирлинги явятся из любопытства. Тем не менее она спросила:
– Мама, ты не против, если я буду заходить время от времени?
– Мой дом всегда открыт для тебя, – скорбно возвестила миссис Фредерик.
– Ты не должна принимать ее, – насел на вдову дядя Джеймс, когда за Валенсией закрылась дверь.
– Не могу же я забыть, что родила ее, – возразила миссис Фредерик. – Моя бедная, несчастная девочка!
– Осмелюсь сказать, что этот брак не имеет законной силы, – уверенно объявил дядя Джеймс. – Вероятно, Снейт уже был женат раз шесть. Но я снимаю с себя ответственность. Я сделал все, что мог. Думаю, вы согласитесь с этим. С настоящего момента, – дядя Джеймс вложил в свой голос весь пафос, на какой был способен, – мисс Валенсия Стирлинг мертва для меня.
– Миссис Барни Снейт, – поправила кузина Джорджиана, словно пробуя на слух, как это звучит.
– Надо думать, у него пара десятков кличек, – скривился дядя Бенджамин. – Если вы спросите моего мнения, так он полукровка, наполовину индеец. Не сомневаюсь, что они живут в вигваме.
– Если он при венчании скрыл свое настоящее имя, не повод ли это для расторжения брака? – с надеждой спросила кузина Стиклс.
Дядя Джеймс покачал головой:
– Женится человек, а не его имя.
– Вы знаете, – заговорила кузина Глэдис, которая пришла в себя и вернулась в комнату, хотя по-прежнему дрожала, – меня еще на обеде у Герберта по случаю серебряной свадьбы посетило недоброе предчувствие. Я все время об этом вспоминала. Когда она кинулась защищать Снейта. Вы все, конечно, помните. Это снизошло на меня свыше, как откровение. Я так и сказала Дэвиду, когда мы возвращались домой.
