Валенсия обожала свой Голубой замок, каждую его половицу. Из трех окон большой гостиной открывались чудесные виды на Миставис. Одно, в дальнем конце комнаты, было эркерным. Как объяснил Барни, Том Макмюррей перенес его из выставленного на продажу здания заброшенной чащобной церкви. Оно выходило на запад, и, когда за ним разливался закат, Валенсия замирала в благоговении, словно в величественном соборе. Луна заглядывала в него, покачивались нижние ветви сосен, а ночами за окном поблескивало мягкое тусклое серебро озерной глади.
У другой стены был сложен из камня очаг. Не оскверненный газовой горелкой камин, а настоящая дровяная печь. Перед ним на полу лежала огромная шкура медведя гризли, а рядом стоял ужасного вида диван, обтянутый красным плюшем, – наследство от Тома Макмюррея. Безобразие его маскировалось наброшенной сверху серебристо-серой волчьей шкурой и подушками Валенсии, добавившими нотку веселого уюта. В углу лениво тикали напольные часы, красивые, старинные, очень правильные – из тех, что не торопят время, а неспешно его отсчитывают. К тому же забавные. Тяжеловесные, корпулентные, с нарисованным на них огромным круглым человеческим лицом – стрелки торчали из носа, а циферблат окружал его, как нимб.
Здесь же имелась большая застекленная витрина с чучелами сов и оленьими головами, похоже, работы Тома Макмюррея. Несколько удобных старых стульев так и просили на них присесть. Низкий маленький стульчик с подушкой был облюбован Банджо. Рискнувшего занять его место кот мигом спроваживал пристальным взглядом топазовых с черным ободком глаз. Кот имел милую привычку, повиснув на спинке стула, ловить свой хвост. А поскольку поймать его в таком положении не так-то просто, Банджо быстро терял терпение, злился и, наконец, кусая себя за хвост, дико вопил от боли. Барни и Валенсия смеялись до колик. Был еще и Везунчик, которого оба любили, полагая, что это милое создание почти достойно поклонения.
На одной из стен сбоку выстроились грубые самодельные полки, заставленные книгами, а между боковыми окнами висело старое зеркало в потускневшей золоченой раме с толстыми купидонами, резвящимися над зеркальным полотном. Должно быть, однажды, думала Валенсия, в него посмотрелась Венера, и с тех пор любая заглянувшая в зеркало женщина видела в нем красавицу. Во всяком случае, Валенсию оно примирило с ее отражением. В старинном зеркале она выглядела почти симпатичной. Возможно, потому, что подстригла волосы.
Стрижки еще не вошли в моду, и подобный демарш – если вы не болели тифом – расценивался как небывалый, возмутительный поступок. Услышав о выходке дочери, миссис Фредерик чуть было не вычеркнула ее имя из фамильной Библии. Это Барни обкорнал Валенсию, обрезав волосы сзади, а спереди оставив короткую челку. Стрижка придала треугольному личику уверенную значительность, несвойственную ему прежде. Даже нос перестал раздражать свою хозяйку. Глаза сделались яркими, а кожа, еще недавно желтоватая, посвежев, приобрела кремовый оттенок слоновой кости. И, словно в укор родне, потешавшейся над ее худосочностью, она наконец пополнела, во всяком случае, теперь никто бы не назвал ее тощей. Валенсия не стала красивой, но здесь, в лесах, в полной мере проявилась ее самая выигрышная черта – эльфийская, лукавая и дразнящая манкость. Сердце беспокоило реже. Когда начинался приступ, ей помогало лекарство доктора Трента. Лишь однажды, когда она временно осталась без лекарства, случилась трудная ночь. Очень трудная. Пережив приступ, Валенсия ясно осознала, что смерть поджидает ее, готовая накинуться в любой момент. Но в остальное время она об этом не думала – не собиралась думать, не позволяла себе о ней вспоминать.
Домашняя работа не утомляла Валенсию, не заставляла крутиться белкой в колесе. Работы было не много. Она стряпала на керосиновой плите, отправляла, старательно и торжественно, все маленькие домашние церемонии. Еду подавала на открытой веранде, почти нависавшей над озером. Миставис лежал перед ними, словно театральный задник, изображающий сцену из старой сказки. Барни, сидящий напротив, улыбался своей кривоватой улыбкой.
– Что за вид выбрал старина Том, когда строил эту хижину! – любил повторять он.
Больше всего Валенсии нравились их вечерние трапезы. Вокруг тихо посмеивался ветер, а краски Мистависа, пышные и одухотворенные под переменчивыми облаками, не поддавались описанию. Тени скапливались среди сосен, пока ветер не прогонял их прочь. Днем они лежали вдоль берегов, пронизанные папоротниками и дикими цветами. В мерцании заката крались вдоль мысов, пока сумрак не заплетал их всех в единую огромную сеть темноты.
Коты, существа мудрые и наивные, сидели на перилах веранды и уплетали лакомые кусочки, которые им бросал Барни. А как же вкусно все было! Романтика романтикой, но Валенсия не забывала, что у мужчины есть желудок. Барни расплачивался за ее старания бесконечными похвалами ее кулинарным способностям.
