– Но что же? – потребовала ответа у высших сил тетя Веллингтон. – Что снизошло на Валенсию?
Высшие силы хранили молчание, в отличие от дяди Джеймса:
– Помните, недавно что-то говорили о раздвоении личности? Я не очень-то согласен с новоиспеченными теориями, но в этой, возможно, что-то есть. Согласуется с ее необъяснимым поведением.
– Валенсия так любит грибы, – вздохнула кузина Джорджиана. – Боюсь, она отравится, наевшись по ошибке поганок, что растут в Чащобе.
– Есть вещи похуже смерти, – провозгласил дядя Джеймс, уверенный, что никто прежде не облекал эту истину в чеканные слова.
– Ничего теперь не будет прежним! – прохныкала кузина Стиклс.
Между тем Валенсия, торопясь по пыльной дороге к прохладному Миставису и своему сиреневому острову, уже забыла о них всех – как и о том, что может упасть замертво в любой миг, если будет очень спешить.
Минуло лето. По примеру дяди Джеймса Стирлинги – за незначительным исключением в лице кузины Джорджианы – дружно делали вид, будто Валенсии нет в живых. Справедливости ради надо заметить, что поддерживать эту иллюзию оказалось не так-то просто, поскольку «усопшая» заимела свойственную призракам привычку то и дело являться, проносясь с Барни через Дирвуд в сторону Порта на этой их неописуемой машине, чем весьма нервировала родню.
Каково было Стирлингам лицезреть ее, простоволосую, без шляпки, с сияющими глазами, в компании невозможного Барни, который также пренебрегал головным убором и дымил трубкой. Правда, был чисто выбрит. Теперь он не появлялся небритым, как мог бы заметить самый внимательный из Стирлингов.
Беспардонная парочка даже имела наглость заходить за покупками в лавку дяди Бенджамина. Дважды дядя делал вид, будто не видит их в упор. Разве Валенсия не умерла для своей семьи? А Снейт для Стирлингов вообще никогда не существовал. Но на третий раз дядя Бенджамин не выдержал и, обозвав Барни негодяем, сказал, что того следует повесить за соблазнение несчастной слабоумной, которая ради него оставила родных и друзей.
Прямая бровь Барни поползла вверх.
– Я сделал ее счастливой, – спокойно ответил Снейт. – Она была несчастна среди родных и друзей. Так-то.
Дядя Бенджамин уставился на наглеца. Почтенному лавочнику никогда не приходило в голову, что женщин нужно или должно «делать счастливыми».
– Ты… ты щенок! – воскликнул он.
– Почему бы вам не придумать что-то менее избитое? – весело спросил Барни. – Любой дурак мог бы обозвать меня щенком. Я ожидал большего от Стирлингов. И потом, я не щенок. Скорее, пес среднего возраста. Тридцати пяти лет, если вам интересно знать.
Дядя Бенджамин тотчас вспомнил, что Валенсия для него мертва, и повернулся к Барни спиной.
Валенсия была счастлива – абсолютно и победоносно. Новая жизнь представлялась ей удивительным домом, где каждый день она открывала двери очередной загадочной комнаты. Этот мир не имел ничего общего с оставленным в прошлом, не зависел от течения времени и был вечно молодым. Здесь не существовало ни прошлого, ни будущего – одно настоящее. И Валенсия целиком и полностью отдалась его очарованию.
Абсолютная свобода теперешней ее жизни казалась невероятной. Они могли делать что вздумается. Без оглядки на миссис Гранди[19], традиции, родственников и свойственников. «Мир, совершенный мир, когда все любимые далеко»[20], как бессовестно цитировал Барни.
Валенсия съездила домой и забрала подушки. Кузина Джорджиана подарила ей одно из своих знаменитых покрывал, вышитых в традиционном колониальном стиле, толстой, как фитиль, нитью, объемными стежками, белым по белому, с самым замысловатым рисунком.
– Для кровати в твоей гостевой спальне, дорогая, – сказала она.
– Но у меня нет спальни для гостей, – огорошила ее Валенсия.
Кузина Джорджиана ужаснулась. Дом без гостевой спальни? Немыслимо.
– Но покрывало просто чудесное, – поспешила исправить положение Валенсия, поцеловав дарительницу. – И я рада, что оно у меня будет. Постелю его на нашу кровать. Старое лоскутное одеяло Барни изрядно потрепано.
– Не понимаю, как ты можешь быть довольна жизнью в Чащобе, – вздохнула кузина Джорджиана. – Это же дикая глухомань. Край света.
– А я довольна! – И Валенсия засмеялась, не пускаясь в объяснения. Разве Джорджиана поймет? – Это самое славное и далекое от мира место.
– И ты на самом деле счастлива, дорогая? – грустно спросила кузина.
– На самом деле, – степенно ответила Валенсия, но глаза ее смеялись.
– Брак – такое серьезное дело, – вздохнула Джорджиана.
– Да, когда он длится долго.
Пожилая дама тогда не поняла, к чему это сказано, но слова «бедной девочки» обеспокоили ее, и она не спала ночами, размышляя, что имелось в виду.
